Спирин затаил дыхание и теснее прижался к шершавому, остро пахнущему морем камню. Баркас между тем ткнулся носом в песок. На берег легко выпрыгнул молодой длинный и худощавый немец в серо-голубом с расстегнутым воротом кителе, перетянутым ремнем, на котором висел широкий кинжал. На солдате были короткие сапоги и маленькая, пирожком, пилотка.
Спирин видел открытое, красивое, с правильными чертами лицо немца. «В нем и страшного-то ничего нет, — подумал он. — Человек как человек. Скорее всего, учитель или служащий, по всему видно, вполне культурный. Ни капельки не похож на тех волосатых горилл, которых рисовали у нас на плакатах».
Солдат неторопливо огляделся, выкинул на берег небольшой шлюпочный якорь, закрепил канат, кому-то помахал рукой, не спеша отошел метров на пять, расстегнул брюки и, ухмыляясь, стал мочиться.
«Вот свинья, — вспыхнул матрос, — хоть бы девушку постеснялся, нахал».
Из баркаса, тяжело переваливаясь, вылез второй немец, маленький, толстенький, похожий на гнома. Улыбаясь во все круглое, как ситный каравай, лицо, он, что-то лопоча и разводя коротенькими пухлыми ручками, присоединился к своему товарищу.
«И этот туда же, а ведь, наверное, благополучный отец семейства, по воскресеньям там у себя со всеми домочадцами степенно шествовал в кирху…»
Справив нужду, оба вернулись к баркасу и, переговариваясь между собой, не то ругаясь, не то что-то обсуждая, вытолкнули на гальку девушку. Она испуганно попятилась от них, споткнулась и, поджав ноги, присела на камень. Спирину показалось, что она то ли плачет, то ли пытается что-то объяснить немцам. Человек в морской робе, прихрамывая, выбрался на берег сам. Он встал так, будто хотел заслонить собой девчонку, закрыть ее от солдат своим израненным телом. Моряк что-то гневное кричал в лицо врагам.
Немцы перестали спорить и, словно чему-то удивляясь, уставились на моряка и девчонку. На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать, высокая и стройная, одетая в светлый, в горошек, не доходящий до колен сарафанчик. Лицо овальное, еще детское, обрамляли золотистые с темно-рыжим отливом длинные, прихваченные у затылка ленточкой волосы.
Высокий немец строго насупил брови. Взял с носовой банки автомат. Спирин не сразу сообразил, что произошло дальше. Сверкнула вспышка… На белой робе пожилого матроса проступили три красных, обведенных копотью пятна, и он, будто сломавшись пополам, упал лицом вниз.
«Он же его убил, убил! — задохнулся Спирин. — Убийца! За что? Да как он смел! Зверь! Лишить жизни человека, да еще раненого калеку. Злодей!» Внутри все задрожало, ярость, жгучая, готовая выплеснуться, переполнила Спирина, не давала дышать…
Коротышка-фашист вяло махнул рукой и направился к воде. Он расстегнул ремень, скинул китель и вязаную майку, обнажив белое, в крупных желтых веснушках, рыхлое тело, присел и стал снимать сапоги. Длинный, теперь он не казался Спирину красивым, оценивающе посмотрел на оцепеневшую от ужаса девушку и не спеша тоже стал раздеваться. Тем временем толстый, совсем голый, размахивая майкой, вприпрыжку, неуклюже засеменил короткими ножками к морю. Зайдя по пояс, он обернулся и стал что-то напевать, шлепая по воде ладонями и брызгаясь. Длинный сбросил китель, шагнул к вскочившей с камня девушке, резким движением схватил ее за сарафан на груди и одним рывком сорвал его вниз, разодрав в клочья.
Матрос закусил губы, до боли в суставах вцепился в подвернувшийся под руку круглый булыжник.
Гитлеровец оскалил зубы, вывернул девушке руки и, зажав их в своей лапе, повалил ее на песок.
Жуткий, нечеловеческий вопль больно, как кнутом, стеганул матроса по ушам. Спирин даже не успел удивиться тому, что снова слышит. Слышит крик! Не отдавая себе отчета, он, как пружина, выскочил из-за камней и, размахнувшись, ударил по аккуратно подстриженному затылку сопящего немца. Брызнула кровь. Матрос еще дважды опустил камень и по-кошачьи, на одних носках полусогнутых ног повернулся к коротышке, сидящему в воде. На матроса глядели расширенные, круглые и выпуклые, как шары, почти вылезшие из орбит, белые от страха глаза. Рот его, с блестевшими в нем золотыми зубами, то открывался, то закрывался — словно немец все время зевал. На миг у Спирина мелькнула мысль, что тот кричит, а он опять потерял слух.
Рассекая воду ногами, высоко подняв над головой тяжелый камень, он двинулся на фашиста.
Вероятно, толстяк не умел плавать. Он, будто пересиливая себя, размахивал руками с растопыренными пальцами, пытаясь прикрыться ими, и пятился назад. Взгляд его метался от искаженного яростью лица матроса на окровавленный камень. Вода достигла горла. Он захлопал жирными губами, погрузился с головой, но тотчас выскочил почти по грудь.
Спирин, размахнувшись, ударил камнем прямо по мокрому квадратному лбу между огромных, как у совы, глаз…
Немец исчез в воде и больше не всплывал. Вода окрасилась в густой красный цвет…
