На гладкой морской поверхности, среди солнечных разводьев, внимание привлекает предмет, похожий на обычную корягу. Предмет сближается с судном, мы едва не «наезжаем» на него, волна, с шумом выброшенная из-под форштевня, ударяет по нему. И коряга… оживает. Над водой поднимается узкая морда с усами. То, что мы вначале приняли за корягу, оказалось… морским львом.
Лев был явно недоволен тем, что мы столь бесцеремонно нарушили его утренний покой. Он пускает пузыри, хлопает раздвоенным хвостом, будто ладонью по воде, делает стойку, хрипит, фыркает, пытается даже куснуть зубами железную обшивку корабля, всем своим видом выражает неудовольствие.
Каждое утро с борта наблюдаем этих зверей. Задрав ласты, они сонно «дрейфуют», и ничто не мешает их отдыху — ни ветер, ни крутая зыбь. Один из них, видимо вожак, устроился с комфортом: на плоту из водорослей. Стебли у водорослей зелено-коричневые, толстые, с комлем, облепленным ракушками. Вместо ветвей и листьев от стебля расходятся узкие глянцевитые усы, они эластичны и мягки. Плот из такого материала пришелся по душе зверю. Животное переваливается с боку на бок, нежась в солнечных лучах. Иногда лев чешет нос лапами, как ребенок, затем громко фыркает, свысока оглядывает собратьев, расположившихся рядом, без каких-либо удобств, прямо на воде. Интересно наблюдать, как лев расправляется с рыбой-саблей. Схватит ее за голову, выдернет из воды, резко мотнет мордой — сабля отлетает прочь, а рыбья голова остается в зубах — жует с наслаждением.
Морские звери привыкли к нам, не боятся, подплывают к судну едва ли не вплотную. Один из них настолько осмелел, что даже забрался на трал, который прополаскивали в море, и поднялся верхом на нем на рабочую палубу. Опершись на ласты, зверь некоторое время стоял у слипа, круто обрывающегося в воду. Он оказался трусоватым — так и не отважился опуститься в океан по слипу. Когда же его подтолкнули, он ошалело отпрянул от скользкой горки и, забавно шлепая по дощатому настилу палубы, хрипя и харкая, запрыгал в противоположном направлении.
Зверь прошлепал на ладонях-ластах по всей палубе, пробрался по узкому, длинному проходу вдоль борта, влез на полубак, погулял между брашпилем и кнехтами, потом вскарабкался на планшир и, похрипев для храбрости, плюхнулся в море с десятиметровой высоты.
Наш лева отделался легким испугом. Другому же морскому животному знакомство с кораблем обошлось дорого. Это произошло тогда, когда к нам ошвартовался испанский торговец[18], на борту которого заболел матрос, Наш судовой врач оказался неплохим хирургом. Он сделал операцию больному. «Испанец» благодарил нас долгим сиплым гудком, потом дал ход, и в ту же минуту раздался жалобный крик. За кормой «испанца», в том месте, где вода ходит бурунами, показался крупный зверь. Пена вокруг него быстро окрашивалась, из раны на шее животного хлестала кровь. Лев, видимо, нырнул под корпус, попал в водяную струю, гонимую винтом, и тяжелая лопасть рубанула зверя.
Раненого зверя окружили собратья, они терлись о его бока носами, гладили ластами. Запах крови между тем привлек акул. Их острые плавники вычерчивали круги, и круги эти, словно в ритуальном танце, с каждым разом делались стремительней и уже. Одна из акул приблизилась к жертве, но тотчас же на брюхе хищницы сомкнулись челюсти одного из морских львов. Резкий рывок — и акула была буквально разодрана. Акула заметалась, забилась в воде, к немалому нашему удивлению пожирая собственные кишки. Здоровые акулы набросились на нее, вскоре от нее ничего не осталось.
Некоторое время акулы держались на приличном расстоянии от раненого льва. Потом круги снова стали сужаться. Морские хищницы уступали в силе львам, но запах крови был сильнее страха. Круги делались теснее, неумолимо сжимались. Матросы смайнали катер, устремились к обреченному зверю. Но чем они могли помочь? Ни весла, которыми матросы били по воде, ни шум винта — ничто не могло удержать хищниц. На наших глазах крупная акула-лисица перевернулась на спину, ударила могучим раздвоенным хвостом, прошла под днищем катера, молниеносно скользнула к залитой кровью жертве… Лев сделал попытку увернуться, но безуспешно. Движением челюсти акула срезала у него боковой ласт. Вода густо окрасилась кровью. Лев протяжно закричал, задрал высоко над водой морду. К нему со всех сторон заскользили голубые тени. Вода закипела, зафонтанировала. В том месте, где только что находилось раненое животное, началось пиршество.
Все кончилось быстро. Акулы исчезли. Морские львы по-прежнему играли в воде, фыркали, забавно чихали. Нагретый за день океан дышал покоем и теплом. Лишь птицы, все еще шумно кружившие над водой, напоминали о драме, разыгравшейся здесь минуту назад. Гибель морского льва подействовала на нас тяжело. Стармех сказал:
— Будь воля моя — всех акул передушил бы собственными руками.
Ему возразил технолог, человек начитанный. Защищая акул, он высказался в том плане, что акулы являются морскими чистильщиками, выполняют роль санитаров.
