Сейчас его тревожило даже не это. Только вчера он узнал о восстании лесорубов, предводительствуемых каким-то капралом, и эта весть повергла его в смятение. Мало того, что лесорубы бросили хозяйские вырубки и с топорами пошли выполнять пункт второй, не дожидаясь, когда за это возьмется армия (что уже говорит о непростительном своеволии), но если бы только это! А то ведь…
«Революция в лесу, вот что, – трезво думал Суттинен, – по всей стране идет шатание, программы новых партий еще только выявляются, достаточно одной искры, чтобы…»
– Не растягиваться! – повторил он команду, боясь высказать то, что таилось за этим «чтобы», и даже подсчитал ногу: – Юкс, какс, колмэ!..
Потом, отвинтив горлышко фляги и перехватывая завистливые взгляды капралов, Суттинен отхлебнул водки. Лес начинал редеть, быстро темнело. Кругом не было видно ни одного огонька, и от этого звезды, трепетно разгоравшиеся в ночи, казались еще выпуклее, еще ярче. Приближалась полоса, за которой могли встретиться немецкие гарнизоны.
Скоро дорога вышла на развилок, где высился столб, фанерные стрелки которого показывали: направо – деревня Куусиниеми, влево – Коккосалми.
И здесь же, на развилке, стояла телега с высоко задранными оглоблями. Лошади не было, а на замшелом камне сидел старый сгорбленный финн-крестьянин, которого трудно было даже отличить от камня.
– Чего ты сидишь здесь, старик? – спросил Суттинен.
– Жду свою лошадь.
– А где она у тебя?
– Там, – и старик махнул рукой в сторону Куусиниеми.
– Так что же ты ждешь?
– Лошадь…
Суттинен нетерпеливо топнул ногой, обутой в брезентовый сапог.
– А почему она у тебя там, – он тоже махнул рукой вправо, – а твоя телега здесь?
– Лошадь отобрали немцы.
– Значит, они стоят в Куусиниеми?
– Да.
– Так иди за ней в Куусиниеми.
– Зачем? – ответил финн. – Я жду лошадь из Коккосалми, – и он опять махнул рукой влево.
Суттинену захотелось ударить старика, но ударить его – это все равно, что ударить камень.
– Я жду лошадь из Коккосалми, – слегка усмехнулся крестьянин, очевидно, поняв состояние офицера. – Там стоят наши лесорубы: они обещали забрать лошадь у немцев. Внук приведет ее сюда, и я поеду дальше,..
– Так, значит, лесорубы в Коккосалми? – спросил Суттинен.
– Да, но скоро уйдут…
Лейтенант снова приложил к губам флягу. Вытерев подбородок рукавом шинели и морщась, он задумался:
«Надо идти, но куда?..»
Думал он недолго, и через несколько минут рота лахтарей уже шагала не в Куусиниеми, где находились немцы, а в Коккосалми, где стояли лесорубы…
Коккосалми – небольшая деревушка, окна которой светились прямо в озеро, заплывшее ледяным салом. Мысок, на котором в беспорядке раскинулись убогие избы, с трех сторон окружен водою. Узкий, заросший кустами перешеек, как мост, соединяет селение с берегом. Суттинен сразу оставил здесь засаду, чтобы ни один ляскхикаппинец не мог уйти из деревни.
Возле крайней избы стояла низкая крестьянская подвода. Какая-то рослая девка-батрачка в паневе и лаптях на босу ногу грузила мешки. Выступив из тьмы, лейтенант зажал девке рот и сказал:
– Тихо!.. В этой избе лясккикаппинцы есть?.. Тогда постучи в окно. Скажи, что тебе тяжело, пусть придут – помогут. Да смотри, не сболтни лишнего, – он отпустил ей рот и помахал перед ней плеткой.
Девка робко стучала в ставни.
– Без шума, одними пуукко, – предупредил Суттинен своих лахтарей.
Хлопнула дверь. Раздался сочный, веселый голос:
– Ну что, Лемпи, одной не справи…
И тут же свалился под ударом ножа. Второй лесоруб с криком: «Немцы!» – рванулся обратно. Но его схватили за ноги и поволокли по земле, мозжа голову прикладами. Третий успел выпрыгнуть в окно с другой стороны крыльца и тоже был зарезан лахтарями, сидевшими в кустах.
С другого конца деревни громыхнул выстрел. Вслед за ним загундосил колокол церкви. Собаки, надрываясь от лая, хрипели и выли, стараясь порвать цепи. В хлевах кричал напуганный скот, билась в клетях разбуженная домашняя птица.
На улицу, залитую светом луны, выскакивали всполошенные лесорубы, хватая оружие, чтобы отразить нападение немцев, как им казалось.
Но, увидев солдат регулярной армии, с которыми еще вчера они сидели в окопах, лясккикалпинцы в замешательстве остановились.
– Не смей! – крикнул один из них, выступая вперед. – Мы ваши братья! Мы не сделали ничего плохого! Нам надо объединиться, вместе будем гнать немцев из Суоми!..
– Пли! – ответил Суттинен, положив маузер на сгиб локтя. – Не разговаривать с бунтовщиками!.. Стрелять!
И, сатанея от бешенства, повторил несколько раз, давя при каждом слове на спусковую собачку маузера:
– Стрелять, стрелять, стрелять!..
Тогда лесорубы молча двинулись на лахтарей плотной жарко дышащей стеной, и от звона топоров по каскам покатилось над озером звонкое эхо.
Лязг затворов, выбрасывающих пустые гильзы; приглушенные выкрики убиваемых; резкие толчки выстрелов, направленных прямо в живот; треск ломающихся штыков – все перепуталось и перемешалось…
