Отсвет только что согнанной улыбки снова прошел по лицу Дятлова.
— Лук. Только вот стрелу, бедняга, не выгоняет: солнца маловато.
«Нашел игрушку, — снисходительно решил Бойко, — наверное, из крестьян».
— Здесь любой зелени рад будешь, — добавил старшина и зашагал к казарме, не оборачиваясь, словно выдерживая невидимую дистанцию между собой и ними. «Приветлив, ничего не скажешь», — чуть не сорвалось с языка у Бойко.
Белобрысый солдат в синем комбинезоне красил рамы, высунув язык от усердия. Увидев шествие, крикнул:
— Товарищ старшина, краска кончается!
— Ты что ее на хлеб мажешь? — недовольно буркнул Дятлов, останавливаясь. — Дома небось каждую каплю считаешь, а здесь льешь почем зря. Больше не дам.
— Товарищ старшина…
— Все, Сысоев. Кончай базар. — И зашагал дальше. Белобрысый солдат крикнул вслед:
— Новеньких давайте в помощь, товарищ старшина. Они бережливые. — И подмигнул. Рашид ответил ему улыбкой.
Честно говоря, впечатление от самой заставы было разочаровывающим. Ожидал увидеть что-то вроде бастиона, маленькой крепости. А здесь — несколько одноэтажных домиков под железными крышами, придавленными сверху большими камнями (чтобы не снес ветер). Прожекторный пост возле скрюченной сосны. По кромке обрыва укреплен толстый трос вроде леера на корабле. На площадке — турник, столбы с волейбольной сеткой, точно на школьном дворе.
В углу двора находился и живой уголок, вернее целое хозяйство. Была там корова Марица, рыжая, медлительная и важная. Для нее выстроили специальный сарай под толевой крышей. Марица паслась поблизости в распадках и на жизнь, видимо, не жаловалась.
Был бурый медвежонок. Медвежонок молока не давал, но сам любил лакать его из миски, особенно если добавляли кусочек сахара. Сидел он на цепи и охотно боролся со всеми желающими, за что получил прозвище «Михаил Поддубный». Как он поведет себя зимой — станет сосать лапу или активно отдыхать, было неизвестно: подарили его пограничникам местные охотники всего месяц назад.
Была чайка Вера, которую с разбитым крылом подобрал на маяке Дятлов. Крыло срасталось медленно. Вера храбро вперевалку бродила по двору или сидела на плоской крыше, охорашиваясь, и хрипло кричала, увидев старшину.
Были на заставе еще ездовые и служебные собаки. Но к ним посторонних не допускали. Там имелись свои начальники, проводники и инструкторы, люди суровые и необщительные.
В отдельном домике жил начальник заставы с женой. Домик имел удивительно мирный вид — с цветничком, на окнах занавесочки. Жену капитана видели мало, говорили, болеет. «Капитанская дочка» заканчивала медицинский институт в Чите. Те, кому довелось побывать у начальника, видели ее большую фотографию над столом — дочка была красивая, похожа на актрису Извицкую.
В другом домике — поменьше — жил старшина. Сейчас холостяковал: два месяца назад отправил жену на материк, в родной Магнитогорск, а недавно получил известие о рождении сына. Говорят, в этот день выбежал во двор, подскочил к турнику и начал крутиться так, что тросы заскрипели. Вокруг собрались любопытные, цокали языками от восхищения, даже стали аплодировать. А старшина крутил «солнце», взлетая к небу, словно не чувствуя усталости. Потом спрыгнул, улыбнулся необычной для себя смущенной улыбкой, махнул рукой и побежал к домику. Так он отпраздновал рождение первенца…
Но сейчас, видно, частенько тосковал. В такие минуты на него находило, рявкал на всех — то пряжка на боку, то подворотничок пришит криво.
Заместитель начальника заставы старший лейтенант Козыренко был холост и жил в комнате при штабе. Недавно уехал на какие-то курсы. Солдаты отзывались о нем с веселым уважением. Учился он заочно в педагогическом институте, знал наизусть пропасть стихов, хорошо играл на баяне. Книг у него было много, он охотно давал их читать, но требовал, чтобы потом рассказывали краткое содержание. В общем, проходил педагогическую практику на месте.
Правей заставы, метрах в трехстах, на каменном выступе стоял маяк. А влево за дальним мыском, который был виден только в хорошую погоду, находился поселок рыбацкого колхоза. До него в объезд, через сопки, было километров сорок.
Начали разматываться потихоньку дни. Каждое утро Иван просыпался с ощущением, что сегодня произойдет что-то особенное и значительное в его судьбе и это особенное даст новый толчок всей его жизни.
Но ничего особенного не происходило. Их с Исхаковым пока назначали только во внутренние наряды, и в этом Бойко чудилось какое-то обидное недоверие.
Одолевали физкультурой. Ладно, постучать в волейбол в свободное время, это — пожалуйста. Но опять, как в учебном отряде, выскакивать по утрам на зарядку и лезть на турник, кувыркаться, делать «подъем разгибом». Что у них тут, спортивная школа, что ли?
Занимался с ними старшина. Кроме Исхакова и Бойко, в строю обычно стояли другие первогодки — тот самый белобрысый смешливый Сысоев, что красил окна, могучий, заросший черными волосами грузин Гогуа, маленький юркий Зубенко. Было особенно обидно, когда старшина при них говорил: