Заревел, завыл двигатель. Облачко голубоватого дыма вспучилось и сейчас же пропало, унесенное ветром. Широкая и длинная пенная река возникла за кормой. Задрожал, содрогаясь, жестяной флажок на мачте.
Подпрыгивая, словно летающая рыба, несся корабль навстречу открытой синеве горизонта. Берега уходили назад, сглаживались резкие горные складки, одевались дымчатой синевой. Две чайки, летевшие за ними от самой базы, отстали, хрипло крича вдогонку, заваливаясь на крыло.
Горчаков наслаждался скоростью. Только один раз на заводской акватории он видел свой корабль со стороны во время хода и влюбился сразу и бесповоротно, прощая кораблю и крошечные тесные каюты, и узкие люки, и слишком легкий корпус.
Нет, теперь от него так просто не уйдешь, как не ушла эта нахальная контрабандная фелюга с мощным мотором, которая, видимо, считала себя уже в безопасности. Он был от нее за пятьдесят миль, пошел наперехват и догнал у самой «нейтралки». Так-то!..
— Товарищ капитан-лейтенант, впереди бочка, расстояние два кабельтовых, — доложил сигнальщик.
Подошли к бочке. Лениво слетели с нее несколько грузных чаек, видимо, отдыхавших после завтрака. Сигнальщик умоляюще посмотрел на старпома, тот — на Горчакова. Горчаков усмехнулся.
— Валяй!
Это было любимое развлечение команды. Сигнальщик быстро скинул с себя робу и через невысокий леер ласточкой нырнул в воду. Через минуту он уже сидел верхом на бочке, закрепляя конец, и блаженно улыбался.
Они были на месте. Теперь предстояло долгие часы вести наблюдение, болтаясь на штилевом море, как щепка. Горчаков вздохнул: он терпеть не мог таких заданий. Его дело — активный поиск, скорость, перехват. Но ничего не сделаешь, задание есть задание.
…На корабле уже шла неторопливая, раз навсегда налаженная работа. Он сам налаживал эту работу, и теперь с равнодушной гордостью следил, как уверенно и четко действуют все на своих местах. Мягко рокотал запасной движок. Подняли на талях и опустили в воду тяжелую рыбину акустического снаряда. Теперь гидроакустик сидел в наушниках, с терпеливым и немного скорбным выражением лица, вылавливая далекие подводные шумы.
Горчаков взглянул в сторону берега. Контуры его чуть угадывались, расплывчато голубели. Всего каких-нибудь два часа прошло с тех пор, как он покинул больничный дворик. Наверное, еще сидят в приемной на табуретках тот парень и дородная женщина, а он уже за сотню миль от них в море.
Как там сейчас Люда? Он представил себе, что она в душной палате кусает губы, сдерживая крик, и у него снова заныло сердце. Почему до сих пор нет ничего от Трибрата?
Горчаков вдруг вспомнил, как они впервые встретились. Он тогда учился в Ленинграде в училище на последнем курсе. Этот день перед увольнением выдался на редкость несчастливым — не пришло письмо от матери, получил тройку по электротехнике и поссорился со своим помкомвзвода. Он вышел из проходной, чувствуя себя несчастным и одиноким. Товарищи в наглаженных форменках с училищными шевронами на рукавах, в лихо надвинутых мичманках громко смеялись, сговаривались идти в кино, потом в соседний парк на танцы. Горчаков неожиданно откололся от всех, сел в троллейбус, поехал в центр, в Русский музей. Его потянуло к тишине, к строгой и одинокой красоте картин, запаху старого лака, жужжанию невидимых вентиляторов. Оставался час до закрытия, залы были почти пусты, дежурные подремывали на своих стульях.
Он обратил на нее внимание только потому, что в этом зале, кроме них, никого не было. Она переходила от картины к картине, что-то помечая в тетрадке. «Училка», — решил насмешливо. Он не удивился бы, увидев на ней очки. Но очков не было. Голубые глаза глянули на него сдержанно, но дружелюбно. Серый шерстяной костюм не подчеркивал, но и не скрывал линий тела. Она была коротко, по-мужски причесана, и это придавало ей какой-то независимый вид. Но вместе с тем в той тщательности, с какой она разглядывала картины, в некоторой скованности движений угадывалась провинциальная, не ленинградская прописка.
Она остановилась возле «Девятого вала». Он тоже подошел и стал смотреть. Это была его любимая картина. Краешком глаза видел ее строгий профиль и руку, сжимавшую свернутую трубкой тетрадку.
— Какое фантастическое освещение, — неожиданно раздался ее голос, — не правда ли? Интересно, вот вы, моряк, видели такое?
Горчаков невольно покраснел. Он не был робок с девушками и знал, как вести разговор. Но сейчас ему почему-то захотелось, чтобы она не подумала о нем, как о развязном фатоватом мореходе. Он лихорадочно подыскивал слова, но, не найдя их, сказал отрывисто:
— Я не очень в этом разбираюсь, но, по-моему, это здорово.
Она сухо кивнула, а он подумал, что сказал в общем-то ерунду, и замолчал. Тонкая ниточка разговора опасно повисла, готовая порваться. Но их выручила дежурная.
— Закрываем, завтра досмотрите, товарищи молодожены.
Они переглянулись, покраснели и вдруг прыснули.