Охота полностью

Оглянувшись, Канн увидел, что Джон отстал. Он волочил ноги, плелся позади, не глядя вперед. Одно неверное движение, и он упадет снова.

Канн пригнулся, когда из кустов выпорхнула перепелка, оставив в гнезде два пятнистых яйца.

Стоя на коленях, Джон заметил движения сквозь холщовый мешок. Воздух был чистым и спокойным. Он узнал лес. Узнал его по шелесту крон деревьев, по хвойному аромату.

Его охватила паника. В памяти был выжжен тот день, когда они с братом выбежали из загона как дикие звери. Они бежали вместе, пока Джон не отстал. Он всегда был слабее Канна. Брат тянул его за собой, наверное, жалко было бросать этого слабака. Но скоро Джон крикнул:

– Брось! Я больше не могу.

Джон тут же пожалел о своих словах. Он хотел было крикнуть в след, что пошутил, что не хочет умирать среди кусачих муравьев. Но вместо этого прикусил губу и заплакал. Он посмотрел на свои ноги. Кровь, смешанная с сосновыми иглами. «Разве зайцы носят обувь? Нет. А сегодня я охочусь за зайцами» – говорил отец.

Муравьи кусали за ноздри, так, что их приходилось выдувать оттуда, отчего они злились, забирались в волосы и пытались вырвать их с корнями. Джон осмотрелся и увидел муравейник, красный от разозлившихся тварей. Его передернуло. Он вскочил, попытался отряхнуть голую кожу, кишащую насекомыми, но те лишь переползали на руки и кусали между пальцев. Ничего не оставалось, кроме как бежать невзирая на боль.

Иглы и ветви пронзали ступни насквозь. Так казалось маленькому мальчику, несущемуся голым по чаще леса. Из динамиков играла музыка. Ужасная, вздувающая нервы музыка.

Сделав глубокий вдох, Джон успокоил выпрыгивающее из груди сердце. Это неправда! Всего этого нет! Ложь! Ложь!

Мальчик успокаивал себя заклинанием, какое помогало в худшие дни.

Я смогу убежать. Меня никто не найдет. Я в безопасности.

Он упал и продолжал кричать лицом в землю: «Не-ет! Это неправда!» Ее сырой запах не успокаивал, а лишь расстраивал без того натянутые нервы. Будто снова заиграла музыка. Он плакал. Хныкал, как тогда, когда увидел смерть лицом к лицу, упав в канаву.

За связку рук потянули, и Джон вернулся на колени. Одним движением ткань слетела с головы, и в глаза ударил рассвет, пробирающийся между верхушек деревьев.

Перед ним были трое. Первым взгляд выхватил Роберта. Остальные выглядели незнакомыми. Высокий мужчина, молодой, с волосами, но чертовски похожий на лысого хрена рядом. Настолько похож, что был его сыном. Канн. В стороне, за спинами, сидела женщина, опершись о забор. Ее глаза не излучали свет, они всматривались в пустоту, словно перегоревшие лампочки. Мать. Рита.

Джон понял, зачем они здесь. Последняя охота.

– Я больше не могу!

– Как же ты надоел! Я иду за двоих, а ноешь больше всех ты? Может быть, посадить тебе на плечи мать?

Канн всегда был крупнее Джона. Чувствовались гены отца. В двенадцать лет он вытянулся на десяток сантиметров. В четырнадцать уже имел рельефное тело. Он всегда имел то, чем не мог похвастаться брат. И не упускал возможности напомнить ему об этом.

– Соберись! Мы почти на месте!

Джон собрался. В глазах темнело, ноги подкашивались, но он шел.

В конце концов, лес закончился, и Джон скатился по пологому берегу к реке. Они добрались. Они сделали это.

За спиной слышались выстрелы. Мужчина кричал, что убьет их всех, что на этот раз не пощадит. Он кричал о доверии, которое разрушил сын и гребанный приемыш, но давал шанс одуматься и вернуться.

Канн усадил Риту на бревно и толкнул в воду. Течение подхватило женщину и понесло прочь.

Канн переложил деньги, которые стащил из сейфа отца, в непромокаемый мешок и застегнул рюкзак. Здесь их след оборвался.

Они плыли, держась на воде, как стая уток. Пришло время улетать.