Евгений Воробьев — автор известных романов «Высота», «Земля, до востребования», повестей «Капля крови», «Незабудка», «Сколько лет, сколько зим», многих сборников военных рассказов и очерков.
Спустя четверть века автор вернулся к своим старым друзьям верхолазам-монтажникам, людям романтической профессии, нередко связанной с риском и опасностью. Роман «Охота к перемене мест» населен вечными кочевниками. Сегодня они живут и трудятся на берегах Ангары.
Над крышами согласно покачивают макушками и поскрипывают на ветру великовозрастные ели. В окна домов на окраинной улочке ломятся хвойные ветви.
Лишь перед клубом строителей простирается лысая, открытая всем ветрам площадь. Когда-то здесь бездумно вырубили густой бор, а прошлой весной заново засадили пустырь тщедушными, хилыми елочками.
Монтажник Маркаров, по прозвищу Антидюринг, пустил байку, будто деревца-уродцы прислали в Приангарск из Москвы с предновогоднего елочного базара как уцененные: москвичи от этих рахитичных елок отказались.
Дома в Приангарске стандартные, дома как дома, красотой не отличаются, но хорошо хоть, не угнетают унылым однообразием, так как наполовину скрыты тесно обступившими их елями и лиственницами.
А вот что касается клуба строителей «Спутник», можно подумать, что он построен в XVIII веке, самое позднее — в начале XIX, в стиле, который тот же Маркаров обозвал «замоскворецкий ампир». Если «Спутник» заснять на пленку и показать в кино, он легко сойдет за барский дом в богатой усадьбе, где живет не помещик средней руки, а вельможа, может быть сам генерал-губернатор.
По-видимому, чтобы еще издали любовались колоннами на фасаде, и повырубали ели. Вот почему эту площадь, которой присвоено громоздкое официальное наименование, горожане называют Елкипалки.
Зодчему удалось решить главную задачу, поставленную перед собой, — затемнить этими колоннами фойе на втором этаже, вестибюль и парадную лестницу.
Маркаров с серьезным видом уверял однажды крановщицу Варежку: управляющему трестом Пасечнику так понравился новый клуб «Спутник», что от полноты чувств он выкупил из крепостной зависимости гениального самоучку-зодчего.
В начале сеанса показали киножурнал «Новости дня». Среди прочих новостей — открытие движения по мосту. Министру какой-то промышленности дали ножницы, он разрезал ленту, и тепловоз осторожно пополз на мост. Но говорил министр на открытии вовсе не торжественно, а с такой кислой миной, что Маркаров вполголоса предположил:
— Скорее всего, он сказал: да будет нам земля пухом...
В конце киножурнала все оживились — показали драку в японском парламенте.
В тот вечер крутили фильм «Начало». Варежка не раз прослезилась, сочувствуя артистке Чуриковой, и когда кавалеры долго не приглашали ее, дурнушку, на танец, и когда артист Куравлев так бессердечно покинул ее и вернулся к своей законной злыдне.
Рядом с миловидной Варежкой сидел Садырин. Он предусмотрительно запасся билетами: если прошел слух, что картина интересная, в субботу днем билетов перед сеансом уже не достать.
На той неделе Варежку пригласил Чернега, но картина оказалась никудышная. Поэтому ему так хотелось купить билеты сегодня. И еще охота покрасоваться перед Варежкой в куртке под замшу — обнова.
Но когда до Чернеги дошла очередь, кассирша сунула ему билет во второй ряд, да еще с самого края. Пригласить Варежку на такие места он не посмел.
Садырин пролез к кассе вне очереди, наврал, что стоит с утра: ему помог наскоро завербованный лжесвидетель.
Места откололись что надо, и Садырин сидел, победительно поглядывая на ребят из бригады; те обреченно рассаживались перед самым экраном.
Как только погас свет, он подсунул локоть под руку Варежки, она отодвинулась.
Он пытался ее приобнять, Варежка сняла его цепкую руку со спинки стула.
Он угощал вафлями «Снежинка», она отказывалась.
В прошлую субботу она сидела в «Спутнике» рядом с Шестаковым. Скромник даже не шелохнулся. И плечом не пригрелся, и руки при себе держал. Будто не в темном зале сидел с девушкой, а в президиуме, на виду у всех.
Сегодня Шестакову и Маркарову места достались несколькими рядами дальше.
В самых чувствительных эпизодах фильма Варежка оглядывалась на Шестакова, спеша безмолвно поделиться впечатлениями; Садырина это злило.
А Чернега, вытягивая шею и привставая, из инвалидного второго ряда посматривал на Варежку. Та сидела полуотвернувшись от Садырина, что утешало Чернегу в его одиночестве во втором ряду на стуле номер два.
Иногда в голубой полутьме он видел только ее профиль, подсвеченный проекционным лучом. Что это она все время вертится?..