Слегка перекусив, мы уселись в «Москвича» и выехали за станицу. Честно говоря, по такой узкой разбитой грунтовке между рисовыми чеками и днем страшно ехать, а в темноте, да еще иногда проваливаясь в подмороженную колею… Все представлялось как нескончаемая катастрофа. Но задние колеса гребли, машину кидало из стороны в сторону, мотор ревел, а Савельич пел: «Не кочегары мы, не плотники…», а я думал: «Лучше застрять здесь, чем провалиться под лед». Но мы, к сожалению (!), доехали до места, сняли лодку, погрузили в нее вещи, ружья, подсадных и столкнули все это на лед, в узкую проходку из камыша.
У берега на мели лед держал хорошо, и мы, уверенно протянув байду метров пятьдесят по проходке, вышли на открытое замерзшее плёсо Понурского лимана. Ночь отступала, звезды гасли, уже начало сереть. Лед стал потрескивать под ногами и даже прогибаться. Мы, ухватившись с двух сторон за борта лодки, потащили ее в сторону видневшейся метрах в ста промоины. За несколько метров до открытой воды мы залезли в лодку, и я понял, зачем на шест насажены вилы. Идти по льду уже было нельзя – он слишком тонок, и вода близко – а вот стоя в алюминиевой байде, можно упираться в лед вилами и толкать ее, словно санки: нелегко, конечно, но вдвоем мы быстренько дотолкались до огромной полыньи и начали сползать в темную воду. Ощущение предстоящего кораблекрушения полностью не охватило меня только потому, что мы были сильно заняты управлением байдой: пока один, стоя на корме, сталкивал наш «титаник» со льда в воду, другой, сидя в середине, упирался шестом в дно полыньи, не давая лодке опрокинуться вправо-влево или зачерпнуть носом. Спуск на воду состоялся без оркестра и шампанского, но с большим количеством адреналина. На воде было как-то спокойнее, привычнее, чем на тонком льду, и мы, толкаясь шестами, подплыли к противоположной кромке льда, на которую предстояло теперь забраться. Мы сместились на корму, нос лодки приподнялся, и началось плавное выталкивание из воды: толкаться шестами нужно было так, чтобы байда заползала, но при этом не затонула ее корма. Сам не знаю, каким образом мы координировали усилия, но, толкаясь и перемещаясь от кормы к носу, местами обламывая кромку, все-таки поставили наш корабль на потрескивающий лед. Затем, используя наши вилы, быстренько отпихались подальше от опасного края и только потом расслабили дрожащие от напряжения руки и ноги. С одной стороны, было чувство гордости и удовлетворения, а с другой – мысль о будущем: ведь возвращаться будем так же. А впереди лежала плоская замерзшая поверхность.
– Ну вот, первую переползли, – заявил вдруг отдышавшийся Савельич.
– А что, есть еще одна? – с плохо скрываемым беспокойством пролепетал я.
– Ну, насколько я помню течения, должно быть еще три, – с невозмутимой безответственной легкостью заявил капитан «титаника». «Зачем (!!!) мне эта (!!!) утка?» – очень нецензурно подумал я, сам удивившись такому многоэтажному построению своей невысказанной мысли.
Передохнув пять минут, мы двинулись дальше, волоча лодку за собой, так как лед здесь был довольно крепок. Но за выступом камыша нас ждала очередная полынья, лед стал предательски потрескивать, и мы, забравшись на «титаник», начали отталкиваться вилами. Удивительно, но эту полынью мы преодолели быстро и технично – начала появляться уверенность в движениях, дрожь в коленках и руках появлялась, но уже не отвлекала. Великое дело – опыт! Как только в реальной ситуации поучаствуешь, сразу в тебе появляется уверенный человек.
И тут я услышал какой-то шум, гул. Он вроде был слышен еще на берегу, но как-то невнятно, а тут прямо хороший такой шум и гомон со стороны лимана из-за камыша. Савельич с наслаждением послушал этот звук, а потом пояснил: «Это утка собралась со всей округи на самой большой полынье и машет на воде крыльями, не давая полынье замерзнуть. Туда-то мы и плывем… или идем, ну, в общем, двигаемся». Кроме пройденных двух нам пришлось преодолеть еще три промоины. И вот впереди показалось большое плёсо открытой воды с разбросанными островками камыша. С него начала подниматься птица: утки, гуси, чирки, что-то еще. На километры вокруг лиман был скован льдом, и дичь собиралась на таких полыньях большими стаями. Шум крыльев и гогот заглушили наши голоса, темные тела и крылья затмили сереющее небо – я никогда в жизни, ни до, ни после, не видел такого количества дичи.
Под шум крыльев и гоготанье птицы мы сползли со льда в воду, выбрали место, высадили двух крякух, затолкали «титаник» в камыш и наспех, как могли, замаскировались: руки чесались схватиться за ружье. Селезня Савельич высадил в воду за куст, чтобы его не видели подсадные утки. Эта была специальная методика: селезень что-то сипло проговаривал, утки, услышав его, но не видя, начинали звать, разрывая морозный воздух искренним призывным кряканьем, на которое слетались доверчивые сородичи.
