– Ты где? – зашипел в трубку Стас.
Она представила, что его голос исходит из пыльной волчьей пасти.
– Вышла прогуляться.
– Прогуляться? – он повысил тон. – Прогуляться, блядь? Тебя нет с утра. Ты шляешься черт-те где, а в холодильнике мышь повесилась.
Подмывало сказать, что не только мышь повесилась бы от такой жизни. Но вместо этого она проговорила:
– Со мной все нормально.
– С тобой – может быть, – ярился Стас, – но я отпахал двенадцать часов и хотел бы поужинать. Это сверхъестественное желание для женатого человека? Горячий ужин?
– Разогрей суп, – она не пыталась придать голосу заботливые интонации.
– Да он скис к чертовой матери.
– Я сожалею.
– Сожалеешь? Ты издеваешься, Жень?
Она испугалась, что он расплачется. Слезы мужа выводили ее из себя. А плакал он часто, театрально и выспренно – есть же такое слово? Особенно захмелев.
– Я оплакиваю свою молодость, – говорил он.
– Телефон сейчас разрядится, – не соврала Женя, – мне нужно кое-кого навестить. Не переживай. И пей таблетки.
– Навестить?
Она прервала звонок и выключила мобильник. Бросила на стол мятые купюры, побрела к выходу, и чучела беззвучно перешептывались, судачили.
Стас – сегодняшний, обрюзгший Стас – вот на кого был похож деревянный бычок. Он нахохлился, подогнул одно копыто, раздул ноздри, готовясь ринуться в атаку, сигануть с насыпи на трассу.
Сидя за рулем, Женя вообразила, как оживший бык мчится, тараня покатым лбом струи дождя, как вминается в автомобиль. Визжит металл, кабина сплющивается, а рога протыкают стекло и выкорчевывают дверцы. Дождь хлещет в салон. Бык пятится для следующей атаки. Его конечности скрипят, кольцо бьется о толстые губы.
Прыжок – и деревянный штырь впивается в горло Жени.
Она помассировала переносицу, стряхивая оцепенение.
Бык лоснился, облупленный и старый.
Бесполезный.
– Иди к черту, – прошептала Женя.
Вдавила педаль газа и свернула с парковки. По бокам шоссе чернела степь. Серая муть на горизонте, низкие тучи над рудными отвалами и шахтными башнями. Померещилось, что кто-то движется параллельно дороге – бык, конечно, отправившийся на поиски добычи.
Автомобиль миновал здание дробильно-сортировочной фабрики и въехал в город, из которого Женя сбежала десять лет назад.
Варшавцево приветствовало ее ударом грома. Молния расколола небосвод. Озарила фасады хилых пятиэтажек, провинциальный автовокзал и потемневшую, отяжелевшую листву деревьев. По безлюдной улице ползла допотопная уборочная машина. Ленин важничал, оседлав цементный куб.
Город был захиревшим, полудохлым и неожиданно родным. Со всеми этими крапчатыми парапетами, замусоренными оврагами и ржавыми качелями во дворах.
Зачесалось предплечье – она поскоблила ногтями татуировку, затем куснула ее зубами, как кошка, ловящая блох.
Идея приехать сюда посетила ее днем на почте. Она стояла в очереди, рассматривая молодую почтальоншу, действительно красивую брюнетку.
Сердце обливалось кровью, а другое сердце – на руке – зудело.
Стас называл почтальоншу «июленькой». Так нежно. Женя прочла метры их переписки, зачем-то вызубрила наизусть трогательные куски.
«Хочу быть с тобой всегда». «Хочу проснуться рядом и целовать тебя».
Бла-бла-бла.
– Я вас слушаю, – сказала брюнетка, улыбаясь дежурно. Наивная дурочка.
Женя покинула почту, не проронив ни слова. Что ей говорить, когда у соперницы такое тело и такая грудь?
Варшавцево чувствовало себя виноватым перед ней за насмешки, за сплетни.
Она ощущала вину за то, что продала квартиру, что даже маму похоронила не здесь. Будто стеснялась прошлого, вот этих оврагов и лесенок стеснялась.
Бюст основателя города скучал на пустыре около школы.
«Ты придумал имена для наших детей?» – спрашивала любовница Стаса.
«У нас будет сын, – отвечал он, – Тимофей».
Двух его мертвых сыновей врачи извлекли из Жени. Пора попробовать запасной вариант.
Ранние сумерки сгущались над Варшавцевом. Пропетляв, попотчевав ностальгию видами скверов и знакомых подъездов, Женя покатила на окраину городка. Частный сектор тонул в грязи. Местные власти не удосужились заасфальтировать улочки. И автомобиль пару раз чуть не увяз в болоте, но вырулил к скопищу домишек.
Тут? Нет, погодите…
Она не замечала, что расцарапывает татуировку и набухший рубец.
«Тимофей», – подумала Женя, словно уксусом плеснула на рану.
Взор прикипел к горящим окошкам скособоченной хаты. Ее лицо просияло.
Она вспомнила все: черепичную крышу и руины амбара, курятник во дворе и щербатый забор. Штукатурка отвалилась, стены выставили на обозрение рыжий кирпич.
Существуют дыры, которые не заштукатурить, и шрамы, которые нельзя утаить под татуировками.
Жене казалось, что она – марионетка на ниточках кукловода. Что против своей воли она выходит из машины и шлепает по лужам. Звонок запиликал.
Топчась на сгнившем крыльце, она мысленно состряпала монолог:
– Здравствуйте. В девяностых в этом доме жил мужчина по фамилии Кукушка. Вы не в курсе, что с ним случилось?
Тук-тук-тук, раздалось за дверью.
