Повесть о приморской любви и высокогорной мстительности.
Однажды поздним зимним вечером шли по улице Писатель и Поэт. Писатель был не весел, он подустал жить жизнью своих героев, замучился переживать их страсти, один за всех, и пережевывать им мысли, веселить их и придумывать им улыбки и поцелуи, вспоминая свои. Созданный им на белой бумаге мир засасывал, но и в настоящий выныривать не очень-то и хотелось. Нет — он точно устал. А не так давно, проходя мимо людей, долго, но не много знавших его, он услышал у себя за спиной: "Цирк уехал, а клоун остался". Ему не нужно было их уважения, но фраза задела его, и даже любимая подсказка, что: "Растерянность пройдет, останусь я", не успокоила.
А вечером к нему зашел Поэт, и они как обычно долго говорили о красоте строф и загадках предложений. И если бы подчиненные житейскому разуму соседи, безрассудные лишь в пьянстве и случайной страсти, смогли услышать их, то непременно подумали бы: "Два идиота". А потом он решил проводить Поэта домой и заодно проветрить мозги от услышанных рифм и полученных оценок. Так они оказались на ночной
Он (Абу Мансур Мухаммед ибн Дуст), задал мне такой вопрос:
— Что ты скажешь, есть ли какая-нибудь материя за пределами небесного свода и звезд?
— Материей, — ответил я (Насир Хосров), — условились называть только то, что находится под этим небесным сводом, все остальное же нет.
— А как ты скажешь, — спросил он, — есть ли за пределами этих сводов что-нибудь нематериальное?
— Неизбежно, — ответил я, — ибо, поскольку наблюдаемый мир ограничен, пределом его условились считать свод сводов. Пределом же называют то, что отделяет одно от другого.
Следовательно, приходится сделать вывод, что нечто, находящееся за пределами небесного свода, должно как-то отличаться от того, что находится в его пределах.
— Так, — продолжил он, — если разум заставляет признать, что существует это нечто, нематериальное, то есть ли у него, в свою очередь, предел? Если есть, то до каких пор оно распространяется? Если же нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?
и заснеженной улице, в городе, где художники рисуют рекламу для магазинов и киосков. На середине пути Писатель, лицом чувствуя ветер, спросил Поэта:
— Слушай, а может бросить все это?
Поэт помолчал, примеряя кусачий свитер сомнений, конечно же, знакомый и ему. Он был молод, всего двадцать, и максимализма и диалогов с вечностью в его стихах всегда хватало.
— Скажи, а ты знаешь…
— Нет, — удивился вопросу Писатель.
— Вот видишь.
Спасибо Поэту, он так быстро расставил все на свои неудобные места.
г. Североморск, 1999 год.
О таких вещах толковали мы некоторое время между собой.
— Все это чрезвычайно волнует меня, — молвил он.
— Кого это не смущало? — заметил я.
г. Каир, 1052 год.
1.
Жаркий солнечный день и запеченный в нем вокзал. За вокзалом город, за городом горы. Дома, высокие и уставшие, лезут вверх по склонам, а шпили пирамидальных тополей торчат между ними как огромные зеленые карандаши. Под пыльной листвой южных деревьев расплавленный перрон, поезд на горячих рельсах. Он только что остановился, и из него, на асфальтовую твердь, мягкую и пружинящую, спускается множество ног, а так же сумок, чемоданов и тележек. Майки, шорты на белых ногах и очки на бледных лицах — люди приехали в отпуск, на юг.
Выйдя из вагона, парень возраста "молодой человек" с простительным любопытством отпускника огляделся по сторонам. Его взгляд, не ищущий причин, все же ненадолго выхватил из толпы пассажиров, аврально покидающих душный поезд, группу туристов. Четверо мужчин и одна девушка, обладатели больших "альпинистских" рюкзаков, вероятно, только что вышли из соседнего вагона. Могучая кучка, поставив свои необъятные рюкзаки на землю, напоминает большой камень, омываемый волнами порядком ошалевших после вагонной тесноты людей. Дружный вид альпинистов, а главное — девушка, высокая и стройная и, наверное, сильная — ее рюкзак ничуть не меньше, чем у остальных, притягивают взгляды. Поджарость спутников и предположение горного перехода, где она не будет обузой, подчеркивается ее спортивностью в степени, стремящейся к совершенству. Длинные волосы, конечно же, крашенные, но все-таки светлые, что называется — южный вариант, собраны в тяжелый и не очень тугой узел на затылке. Челка — признак колючей дерзости, а в глазах борьба спокойствия и любопытства. Чувствуя в себе смешение интереса и зависти, и цепляясь последним взглядом за гитару в чехле — необходимый атрибут походной романтики, парень двинулся к вокзалу.
И сразу же стал участником потока из людей и чемоданов, устремившихся в том же направлении. Чем больше детей и поклажи, тем медленнее движение, а у него только сумка через плечо, и обгоняя многих, он вошел в здание вокзала. Тугие двери — граница свежего воздуха. Внутри — духота, но заметный указатель "к автобусным остановкам" выручил его, и парень, не задерживаясь, прошел здание насквозь.
