Царя Ивана долго убеждать было не надо: Новгород издавна, помня о былых вольностях, стремился уйти из-под руки православного царя, выторговав у нового покровителя лучшие условия. И сейчас, когда идёт тяжёлая война, сделать это проще простого. Вот и отправились пятнадцать тысяч царёва войска усмирять настоящий или мнимый заговор. И проредили новгородское население настолько, что стал город почти беззащитен перед врагом внешним — поляками да литовцами. Поэтому и направил сюда каргопольский воевода обоз с оружием — чтобы было чем от латинян отбиваться. Людишек воинских, конечно, так быстро не набрать, но… пусть хотя бы так, чем никак.
Обоз остался позади. Завтра здешний воевода начнёт раздачу готового оружия местному немногочисленному гарнизону. Брат Гийом сердечно попрощался с Епифаном и первым делом, даже не заходя в Софию, направился к известному ему дому. Если бы Епифан или кто другой из обоза, знающий его, увязался следом, пришлось бы сначала идти в храм, чтобы подтвердить своё богомолье. Но у них сейчас и без того немало забот — надо же всех разместить, лошадям корму задать, да мало ли что ещё!
Брат Гийом, глядя по сторонам, шёл по новгородским улицам, наблюдая ожидаемое безлюдье. Доводилось бывать ему в Новгороде в прежние времена, и видел он, что население сократилось едва ли не вдвое. Если сейчас Сигизмунд[29] подойдёт к городу с добрым войском, овладеть Новгородом будет не очень трудно. Но нет — иезуит вздохнул — уж несколько лет в здешних краях буйствует чума, и поляки опасаются, что взятие Новгорода обойдётся им не менее тяжко, чем древнему царю Пирру его победы.
Иезуит не знал, остался ли нужный ему человек в живых после того погрома. Человек он состоятельный, такого могли ограбить, даже не разбирая, есть ли на нём вина. И даже не разбирая, доносил на него кто-то или нет. Коадъютор подошёл к дому. Добротное двухэтажное каменное строение выглядело нежилым. Но ворота оказались заперты — и это внушало надежду. Если бы дом разграбили, а хозяина утопили в Волхове, тут всё было бы нараспашку.
Иезуит подошёл к калитке и стал в неё стучать — сначала кулаком, потом, развернувшись — ногой, обутой в починенный в обозе валенный сапог. За воротами загавкал пёс. Его лай был густым, гулким, низким и размеренным. Словно он знал цену своему лаю и не собирался шуметь зря.
Коадъютор продолжал бить ногой в калитку, и грохот стоял такой, что где-то в соседнем доме тоже залилась лаем собака. Судя по всему, мелкая пакостная собачонка, чья ценность как сторожа заключалась лишь в обнаружении посторонних и в поднятии шума. Собачонка в исступлении заходилась лаем, время от времени переходя на вой и хрип. Она явно пыталась доказать хозяину, что тот недаром её кормит. Коадъютор даже заслушался, признавая за шавкой право на существование в качестве церковного набата, что извещает всех о приближение врагов. Даже не набата, а маленького такого, писклявого набатца.
За калиткой послышались шаги, но иезуит их сразу и не расслышал, внимая виртуозному визгу, на который в конце концов перешла соседская собака. Калитка резко отворилась, едва не ударив иезуита по лбу. Он отступил на шаг назад, разглядывая отворившего её человека.
Это был здоровенный, стриженный "под горшок" молодой парень, одетый в дерюжные штаны и льняную некрашеную рубаху, виднеющуюся из-под накинутого по случаю выхода из дома овчинного кожуха. На ногах у него были валенные сапоги, только не драные, как у брата Гийома, а хорошие, новые, даже не разношенные как следует. Парень смотрел на него исподлобья недобрым взглядом.
— Кто такой, что надо?
В его голосе не было ни капли доброжелательности.
— Богомолец я, — смиренно ответил иезуит, — пришёл в Софию поклониться Богу нашему Иисусу и древним святыням. Да только при храме переночевать негде после известных событий. Не пустите ли переночевать? Передай…
— Здесь не богадельня, — равнодушно ответил парень, оборвав разговорившегося посетителя, — пошёл вон.
И закрыл калитку. Послышались удаляющиеся шаги. Брат Гийом мысленно обругал себя за ненужную болтовню. Сразу, сразу нужно было говорить.
— Передай Луке Ильичу, — крикнул он через забор, — что пришёл известный ему богомолец!
Когда он произнёс имя хозяина дома, шаги на мгновение замерли, но потом возобновились. Где-то далеко хлопнула дверь. Иезуит остался у калитки, переминаясь с ноги на ногу. Ноги начинали мёрзнуть. Мороз, как будто дав поблажку идущему из Каргополя в Новгород обозу, сейчас решил отыграться и ударил по-настоящему. Под стрехой дома сидел воробей, нахохлившийся и распушивший свои немногочисленные перья. Даже со стороны было ясно, что ему очень холодно. "Вот и я, как этот воробей, — подумал иезуит, — если в дом не пустят, придётся к обозу возвращаться. При храме сейчас ночевать не позволят. Дом для паломников два года назад спалили, а больше там приютиться негде".
За калиткой послышался хруст снега. Предусмотрительный коадъютор заранее отступил на шаг, и распахнувшаяся калитка его не коснулась. На пороге стоял тот же парень. Лицо его добрее не стало.
