А дальше так и бездельничал старый разбойник, сидя на колокольне. Даже за Дарьей не особо приглядывал. Её теперь все звали "боярская невеста", и даже самые отпетые охальники обходили за три версты — а ну как кто-то что-то нехорошее подумает и жениху нажалуется? Да и деда Кузьму опасались. Вот и сидел он на колокольне, радуясь жаркому солнышку, да думы думал.
Эх, какое же житьё у него было в молодости! Да что там в молодости — годков до тридцати пяти знатно помахал он кистенём! Ой, знатно! А добыча ватажная — не крестьянская, даётся легко и легко же уходит. Так, может, и сгинул бы в ватаге, когда царь Иван плотно взялся за разбойничков, здорово досаждавших торговому люду. Разбойничий век недолог. Но нет. И отчего же он оставил всё, когда и лет ему уже было изрядно, и у товарищей по опасному ремеслу в чести?
Хорошо помнил дед Кузьма, как всё случилось. Ватага у них тогда была большая, до сорока человек. Разбойничали всё больше в Казанских владениях[103]. Награбят там — и бегут на Русь. Там никакой хан не достанет. Вот и в тот раз вышли они в поволжском лесу на черемисскую[104] деревню. Небольшая деревушка, и мужиков немного. Лёгкая добыча. Пограбили, конечно, всё, до чего дотянулись. Мужики кинулись защищать свои семьи да дома, да против большой ватаги силёнок у них мало. Детишки и бабы, кто успел — в лес убежали. Да только не все успели.
Вспомнил дед Кузьма, и слеза навернулась. Тридцать лет прошло, а всё стоит перед глазами. Хотя и до этого творил он страшные вещи, да только как-то просто, походя: сотворил — и дальше пошёл, не оглядываясь и не жалея. А тут пожалел. Да только потом, после.
В обыкновении у них было после грабежа убивать всех, кто был живым и кого нельзя увести на продажу. А на продажу брали — если только загодя с покупателем уговор был — а такое нечасто случалось, хлопотно больно, при их-то жизни.
Убивали не только домашнюю скотину, но и людей. И не щадили никого — будь то мужик, баба, старик или чадо. Вот и тогда заходит он в хату, из которой уже всё, что можно, вынесли, и видит краем глаза — шевелится кто-то. Глядь — девчоночка лет пяти из-под лавки выглядывает. Волосы распущены, глазёнки чёрные — луп-луп.
Увидела, что её заметили, и глубже под лавку забилась, а лавка широченная — если б не выглянула, может, он её и не заметил бы.
Вытащил Кузьма девчонку черемисскую из-под лавки, а та аж закостенела в страхе. Даже кричать не может. Ручки на груди скрестила, сжалась в комочек — не разжать. Посмотрел тогда он ей в глаза и равнодушно ножиком… И бросил маленькое тельце тут же.
— Ах ты, боже ж ты мой, — простонал дед Кузьма, — что же я за зверь такой! Хуже зверя!
Нет у зверя такого, чтобы убивать больше, чем нужно для пропитания. А у людей есть! Но почему, почему? Может, это не люди созданы по образу и подобию божьему?
С той поры и не стало ему покоя. На первой же ночёвке проснулся в крике — товарищей разбудил. Всё виделись ему во сне эти чёрные глазёнки. Луп-луп. Промучился до утра, не выспался. А днём надо было уходить — казанцы обязательно погоню вслед пустят!
И так чуть не каждую ночь: только заснул — чёрные детские глаза глядят на него и мигают. Ни слов, ни другого звука, ничего. И появился страх. Нет, не людей он боялся. Страх перед чем-то неведомым. Казалось ему, сотворил он нечто настолько страшное, что нет ему места среди людей. И товарищи, с кем пройдено немало вёрст, и с которыми побывал он в таких передрягах, что рассказать — едва ли кто поверит, стали казаться ему зверьми. Да, сильными, смелыми, но не людьми, а зверьми. И находиться рядом с ними было совершенно невозможно, никак невозможно.
Отстал он тогда от ватаги. Незаметно отстал. Отошёл будто по малой нужде — и пропал в лесу. И из добычи ничего с собой не взял. Блуждал по лесу долго — дней двадцать. Благо с пропитанием всё было хорошо — лето как-никак, ножик всегда на поясе, да руки при нём. А рыбу руками ловить он выучился давным-давно. Его за такое мастерство в ватаге рыбьим царём и прозвали.
Вышел из казанских владений к православным, и как-то со временем всё наладилось. Семья появилась, дочь, потом внучка. Глаза те черемисские снились всё реже, пока не перестали вовсе. Освоил крестьянское дело, ремесло кое-какое. Да в церковь стал хаживать. Службы отстаивал, свечки покупал и возжигал чуть ли не каждое воскресенье — всё старался грехи свои замолить. Замолил ли? Кто его знает.
Только на исповеди он ни разу не обмолвился о своих деяниях — о тех, в другой жизни. Незачем кому-то знать про глаза, которые виделись ему по ночам много лет. Не верил он попам. Сам не знал почему — но не верил…
— Де-ду-шка!
Дед Кузьма уже успокаивался. Кажется, Дашуткин голос?
— Де-ду-шка!
Так и есть: стоит под колокольней и смотрит вверх. А в руках лукошко. Никак в лес собралась? После того как её стали звать боярской невестой, Дарью работой на поварне особо не утруждали. Но и уходить девушка пока не хотела. Работала — но в полсилы. А вот в лес стала наведываться чаще — то жимолость собрать, то землянику. А теперь вот — клубника пошла.
