— Мне всегда казалось странным, что у тебя такая... спокойная работа, — улыбнулся он. — Я же помню, каким сорванцом ты был. Никогда бы не подумал, что ты усидишь за столом. — Он пожал плечами. — Твой отец всегда думал, что ты будешь кем-нибудь на скачках. А с лошадьми ты работал вполне прилично, знал, как подойти к ним. Не могу понять, почему ты бросил это занятие. — Он укоризненно посмотрел на меня. — Два года в армии не пошли тебе на пользу.
— Как раз когда я был в армии, мне и предложили эту работу, — улыбнулся я.
— Наверное, безопасную, — проговорил он. — Перспектива, пенсия и все такое.
— М-м-м, — неопределенно промычал я. — По правде говоря, я приехал сегодня, чтобы спросить у вас про Крисэйлиса.
— Не знаешь, нашли его?
— Пока нет. Американец, который его купил, друг моего босса, и они попросили меня узнать, не окажете ли вы им любезность.
— Если смогу, — произнес он. — Если смогу.
— Проблема в том, — объяснил я, — что если потерянную лошадь найдут, в особенности далеко от того места, где она потерялась, то как они убедятся, что это Крисэйлис?
Сначала он вытаращил на меня глаза, а потом засмеялся.
— Да, определенно, это проблема. Но Крисэйлис не был в моей конюшне... позволь вспомнить... уже четыре года. Да, в прошлом октябре исполнилось четыре года. Не уверен, смогу ли я безошибочно опознать его, к примеру, среди двадцати таких же лошадей, как он. Абсолютно не уверен. А они хотели бы опознать его без малейших сомнений?
— Да, — согласился я. — Вообще-то, сегодня утром я звонил вам домой, и ваш секретарь сказал, что я найду вас здесь. Еще он сказал, что бывший конюх Крисэйлиса тоже будет здесь. Сэм Китченс. Вы не возражаете, если я поговорю с ним?
— Правильно, он приехал с Милкмейд, заезд в четыре тридцать. Конечно, я не возражаю, спрашивай у него что хочешь.
— Мистер Дэйв Теллер, который купил лошадь, хотел бы знать, не разрешите ли вы Сэму Китченсу поехать в Штаты на несколько дней, чтобы опознать Крисэйлиса, когда его найдут. Мистер Теллер оплатит дорогу и все расходы.
— Вот Сэм обрадуется, — засмеялся Аркрайт. — Он неплохой парень. Очень исполнительный.
— Когда он понадобится, вы получите телеграмму, куда и когда ему приехать. Можно ли считать, что мы договорились?
— Скажи своему американцу, — кивнул Аркрайт, — что я охотно позволю Сэму съездить в Штаты.
— Они с моим боссом будут очень благодарны, — сказал я, тоже поблагодарил старого тренера и заплатил за еще одну водку с тоником. Потом мы поговорили о лошадях.
Сэм Китченс водил по парадному кругу молодую кобылу, и я даже рискнул поставить на нее десять шиллингов, но она оказалась неуклюжей коровой. Я подошел к Аркрайту и смотрел, как он, насупившись, слушал объяснения жокея: мол, беда не в каких-то внешних причинах, а в том, что у кобылы куриные мозги.
Конюхи обычно не терпят, когда критикуют их подопечных, но по выражению лица Сэма Китченса, невысокого плотного человека лет тридцати, я понял, что он придерживается того же мнения о кобыле, как и жокей. Когда Аркрайт представил меня, я спросил, сможет ли он опознать Крисэйлиса с такой уверенностью, чтобы, если понадобится, подтвердить свое мнение в суде.
— Конечно, — без колебаний ответил он. — Я знаю этого парня. Три года с ним работал. Конечно, я узнаю его. Может, сейчас я и не скажу, который из двадцати жеребцов в табуне — он, но, если подойду ближе, сразу определю. По гриве, пятнышкам на шкуре. Я их никогда не забуду.
— Прекрасно, — сказал я. — А нет ли... нет ли в нем чего-то особенного, что могло бы помочь человеку, который никогда его не видел, узнать, что это именно Крисэйлис?
Он задумался, наверно, на минуту или две.
— Прошло четыре года. Почти пять лет. Единственное, что я помню, у нас вечно были заботы с его задними копытами. Они были тонкими и постоянно трескались в одном и том же месте. Но на племзаводе, куда его забрали, их могли вылечить, потому что он больше не участвовал в скачках. А потом, он сейчас стал старше, и копыта, наверно, затвердели. — Он помолчал. — Я вам вот что скажу: он любил сардины. Единственная лошадь из всех, каких я знал, понимающая вкус в сардинах.
— Странный вкус, — улыбнулся я. — Как вы узнали, что он любит сардины?
— Однажды я пил чай у него в стойле. У меня был сандвич с сардинами. Я положил его на минутку на подоконник, оглянулся — жеребец жует сардины. Я так удивился! И потом мы иногда делили с ним банку сардин на двоих. Они ему очень нравились.
Я остался в Аскоте до последнего заезда и поставил десять шиллингов еще на одного проигравшего скакуна. Из меня получился бы паршивый тренер.
Я приехал на аэровокзал в восемь пятнадцать, но Линни уже ждала меня.
— Не могла заснуть, — объяснила она. — Я никогда не была в Америке.
Я бывал в Америке десятки раз, но тоже почти не спал.
