Ответ получил не сразу. Соболю понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться немного. Только после этого он ответил:
– Ты, Ванька, будто в одной камере со мной все это время сидел.
– Чего?
– Ничего! Понятия у тебя те же, разговоры такие же, вера точно такая.
– Какая – такая?
– Рассказываю. – Павел выровнял дыхание. – Меня сперва держали отдельно. Потом, когда дело начали жевать, сунули в общую камеру. Разный народ там парился, уголовников много было. Так вот, один, по кличке Червонец, всякому, кто считал себя несправедливо арестованным, советовал писать товарищу Сталину лично. Мол, распустилась страна, вождю народов про каждого человека знать недосуг. Потому и творят кругом, что хотят. Только товарищ Сталин на таких козлов и управа. Бывало, некоторые велись, даже просили помочь составить письмо. Считали Червонца сведущим в таких вопросах человеком. А я, Ваня, сразу просёк – это вор так развлекается.
– Верно просёк, – согласился Борщевский.
– Оп-ля? С чего это верно, когда Червонец советовал людям сделать то же самое, что ты сейчас – командиру? – Резко подавшись вперед, Соболь налег грудью на стол, чуть подвинув перед собой пустой стакан и посуду. – Или ты тоже шутишь сейчас, а значит, будем мы с тобой, Ваня, долго ругаться. Или на самом деле разучился складывать два и два. Я тогда послушал Червонца, послушал, поглядел на людей, которых тот обнадежил. Затем выбрал время, когда все спали, подлез к гаду, прижал за кадык, шиплю: «Какого хрена, паскуда, людям мозги полощешь?» Знаешь, что ответил вор Червонец? «Учу, – говорит, – дураков уму-разуму. Раз сидят здесь и верят, что Сталин ничего не знает обо всем этом, тогда пусть сидят дальше с этой верой. Поймут раньше, дойдет позже, не раскумекают совсем – каждому свое. Коли такие дурни – нехай подыхают себе в собственной дурости».
Он ждал ответа. Иван молчал, и Соболь закончил с нотками триумфа в голосе:
– Вот еще что растолковал мне Червонец напоследок. Я, говорит, вор-домушник. Ломал замки, брал все, что можно барыгам скинуть. Бывало, говорит, последнее забирал у людей, и ничего, совесть не мучает. Потому что, Паша, говорит он мне, я – вор. Отсижу, выйду, дальше воровать стану, пока сызнова не поймают. Только знаешь, мол, мужик, в чем разница между нами? Я, говорит, знаю, за что сижу. И никакой Сталин мне не поможет. Такие, как я, воровать будут при любой власти. А ты, Паша, за какие грехи чалишься? Да и все эти овцы, которые Сталину жалуются, – они-то за что сели? По какой статье в родной дом полетят?
– Почему родной дом?
– Это блатные так исправительно-трудовой лагерь называют, – охотно пояснил Соболь. – Для них барак за колючкой – дом родной. И Сталин твой…
Соболь прижал руку к груди со стороны сердца.
– Чего это ты? – не понял Борщевский.
– Зря я не сдержался. Не смешно все это. Грустно, Ваня, видеть и понимать, за что воевали. И за кого теперь нас всех держат. Убедил тебя, нет?
Снова трое мужчин какое-то время слушали только тиканье ходиков. Наконец Иван, старательно избегая взгляда Соболя, проговорил, тщательно подбирая выражения:
– Не прав ты в одном, Павло. К вору меня приравнял. Хотя… если Червонец твой так говорил, ворюга-то поумнее меня оказался. И больше не надо про такое говорить, Соболь. Я услышал. А ты другое вспомни: как имя Сталина людей в атаку поднимало.
– Ну а ты тогда…
– Хватит, я сказал! – Борщевский повысил голос, вполсилы стукнул кулаком по столу. – Не надо писать товарищу Сталину. Не выход. Тогда другое к тебе предложение, Григорьич, раз уж мы здесь. Может, пусть себе товарищи Берия и Жуков сами разбираются? Между собой? Маршалы ведь оба, разве нет?
