— Баранки гну, — откликнулась баба Дуня. — Вышла я из дому, да в сторону Ворожеева-то и пошла. Вижу — в пыли на другой стороне дороги у березок, что вдоль кладбищенской ограды растут, лежит кто-то. Я думала, пьяный валяется, хотела обойти. Потом соображаю, дай гляну кто, может, кто-то из знакомых. Подошла, да и ахнула. Лежит отец Михаил. Лицом вниз и руки под себя подобрал.
Я тогда в церковь-то не ходила, хоть мать у меня была верующей, сам знаешь. Да так я в церковь-то ходить и не научилась. До сих пор мне все там как-то не так кажется. Но и в комсомоле я не была. Меня за то много ругали. Премий не давали. Много было всякого, да что поминать. Только отца своего я им простить не могла. Вот и в комсомоле не была тоже. А отец Михаил, он к нам, когда я еще до замужества с матерью жила, заходил. Заходил, с ней часто беседовал, и я знала, что он добрый. Хороший человек был наш поп, царствие ему небесное. Вот и жалко мне его стало. Да и вообще любого человека жалко. Вижу ведь, случилось что-то, не стал бы он так пьяным валяться. Выпить он, конечно, мог, как и все, но не допьяна. Я сначала сразу самое худшее подумала. Думаю, убили попа. Испугалась, хотела бежать. Потом все-таки подошла, наклонилась и за плечо его тронула. А он вдруг застонал и голову поднял. «Ты, говорит, кто? Ангел?» Я ему: «Отец Михаил, какой я ангел, я Дуня Михеева». Я тогда уж замужем была и фамилию мужа взяла. Но вижу, что поп наш на меня смотрит и не узнает и вообще мало чего понимает. Взгляд у него такой туманный. Он мне опять говорит: «Умираю. Спаси». Я ему: «Сейчас, отец Михаил, кого-нибудь кликну». Алешка-то мой уже на войне был, так хотела в деревню бежать. А он: «Стой! Не надо! Не зови никого!» И вроде бы даже и немного очухался, взгляд у него просветлился. Поднялся на колени и говорит: «Не меня спасать надо, милая, а Ее». И икону мне эту протягивает. «Возьми, говорит, и спрячь. Сохрани, покуда время придет. Чрез нее весь град сей спасется. Только им не отдавай, тогда конец всему будет». Взяла я у него икону из рук, а он так лицом-то опять в пыль и повалился. Я плачу, жалко его, сама не знаю, что делаю. Бегом домой, икону отнесла и в комнатку, где мы с Алешей моим жили, ее положила. Спрятала на кровати под одеяло и бегом обратно. А он все лежит и уж не отзывается. Ну, тут я побежала в деревню, а у закрытой церкви дьякон Антон мечется, отца Михаила разыскивает. Я его к нему прямо и отвела.
Антон ростом невысок был, да силен очень. Он протопопа себе на спину взвалил и в деревню понес. А дальше уж, как там что вышло, я плохо знаю. Вот.
Отец Михаил тем же днем умер. Антонина, Сережкина бабушка, тогда с ним сидела. А внучек у нее, вишь ты, какой удался, вон чего сегодня понатворил.
— И что ж, тетя Дуня, — спросил седой полковник, который слушал свою родственницу, открыв от изумления рот, — эта икона с тех пор все это время у тебя и была?
— А у кого ж? В той самой комнатке куда я ее отнесла, там все это время и простояла. Только я сначала-то ее под матрас перепрятала, а уж потом, когда похоронка на Лешку пришла, тогда и достала. И тоже еще не сразу.
— Так ты что, теть Дунь, еще и в Бога веришь? — не переставал удивляться Пал Палыч.
— А чего ж в Него, Пашенька, не верить, когда Он есть, — просто ответила баба Дуня.
— Ну, ну-у — только и смог произнести Пал Палыч, в изумлении покачав головой.
Но баба Дуня сама продолжила:
— Я ведь верующей не сразу стала. Казалось мне с детства, что Бог, может, и
есть. Только все мне, кроме матери, обратное говорили. Да и мать все только наедине, полушепотом. И Алешка мой в Бога не верил тоже. А как его убили, я дней пять просто проплакала. Месяц всего-то мы с ним перед войной и пожили. Почему-то, когда я его провожала, все мне казалось — вернется. А его очень скоро убили. В сентябре уже и похоронка пришла. Только я не хотела тогда в смерть его верить, достала икону и стала молиться, чтобы он домой живой вернулся. Или просто хотя бы в живых остался. Молитв никаких не знала, я их и сейчас мало знаю, а все молилась, как Бог на душу положит. Так молилась, так молилась, а он уже убитым был.
Да еще и за брата я молилась, за твоего отца, Паша, он ведь тоже тогда на фронте сражался, с начала войны. Не знаю уж, моими ли молитвами, только отец твой живой вернулся. Контуженный, но живой. Хотя его-то уж точно должны были убить, от самой границы все отступление наше прошел. И потом до конца сорок третьего все на фронте. Только после контузии его в тыл направили.
