Охота на сурков полностью

— Ты разве не слышишь, как рокочет за нами река в Виа-Мала? Виа-Мала, именно. Виа-Мала, фрейлейн Древнефилологиня, значит, Опасная дорога. Хоть рокот я слышу, но кто предречет, в какие он дали меня увлечет.

— Новые стихи?

— Сеинолихорадочная поэзия.

— А не подает ли голос твоя ужасная астма?

— …Куда слабее.

И хотя до меня уже донесся резкий запах свежескошенного сена, но удушья с его похрустываиьем я еще не ощущал. Я знал, что действие эфедрина кончится через два часа, и тогда начнется приступ, если, конечно, я не приму новую дозу эфедрина, дабы впасть в то состояние, которое американцы называют drugged[Под действием наркотика (англ.).], иначе говоря, в состояние роковой для меня эйфории, во власть которой мне, особенно нынешним вечером, никак нельзя было попадать.

ТАРТАР — возвестил синий фонарь, преображенный в дорожный указатель.

— Тартар — самый нижний этаж преисподней, не так ли, фрейлейн Древнефилологиня? Купила бы ты себе замок подле деревни с таким названием?

— Не думаю, чтобы деду соседство с подобным крошечным тартаром действовало на нервы.

Под деревушкой Тартар, на одном из холмов у горы Хайнценберг, показалась группа мерцающих огней: замок Луциенбург. Я свернул в сторону от реки, стал подыматься вверх по укатанной грузовиками дороге, крутыми спиралями ведущей к вершине холма. Почти над нашими головами, неосвещенные, расплывчатые, высились внешние стены замка. Дорога уже не шла вверх, а, извиваясь, вела в ущелье. Замок-крепость, артистически встроенный в ущелье и укрытый в скалах виртуозом-архитектором, оставался невидимым снизу и возникал внезапно, белея среди густых рядов елей тридцатиметровой громадой. Он напоминал зажатый меж скал узкий небоскреб, без единого окна по фасаду. Одиноко горевшая лампочка освещала скромную, выполненную изящным шрифтом надпись:

А под вывеской накрепко запертые, неприступные на вид ворота, так как от них на пятиметровой высоте дорога вела к погрузочной платформе, настоящему подъемному мосту с автоматическим управлением, сейчас поднятому. На площадке перед воротами стояли покрытые толстенными брезентовыми чехлами два прицепа. Я затормозил, прислушался.

— Обычно мельница летом работает до полуночи. Но сегодня все остановилось.

— Сегодня воскресенье.

— Мощный взмах твоей руки остановит все станки!..[148] Черт побери, каким ошибочным оказался этот вывод для Европы.

— Но не для России, — заметила Ксана.

— Потому, может быть, что в России в те времена относительно меньше было станков.

Я сделал последний поворот, и двойные фары осветили мощные, защищенные крышей ворота Луциенбурга. Вот он, настоящий подъемный мост, гордость Куята. Дед, как и его предшественники, не выкинул мост на свалку, а даже увеличил его грузоподъемность и «регулярно смазывал ворот на случай, ежели судебные исполнители, а по-швейцарски сборщики налогов, вздумают штурмовать крепость».

— Ворота, сдается мне, заперты. Прошу не пугаться, я дам сигнал.

Я дважды нажал на роскошный клаксон, ломая себе голову, догадывается ли Ксана о телеграмме, врученной мне господином Душлетом два часа назад, что была отправлена из Мурска-Со-боты и подписана Орте, о телеграмме, которую я тотчас изорвал на мелкие клочки? Тут снова «подал голос» мой лоб.

— Ага, Красный барон. Вечер добрый, милостивые государи, а может, товарищи.

Тщательно, весьма-весьма тщательно заперев за нами тяжелые, обитые железными листами ворота и заложив засов, Пфифф с ловкостью жокея вскочил на радиатор. Хоть и был он покрупнее бывшего жокея английского короля, но напомнил мне Фица. Я медленно повел машину по булыжнику Павлиньего двора (так с незапамятных времен звался внутренний двор замка). Его освещал фонарь в стиле барокко, словно вывезенный с Плас Станислас в Нанси. Проехал мимо колодца; из него, однако же, нам не помахала отрубленная женская рука, лишь тускло поблескивала кованая решетка, которой Куят, оберегая внуков, приказал закрыть колодец двадцатиметровой глубины. Две машины, закрытая и открытая, стояли под замурованным окном эркера; из него, однако же, не выскользнула «женщина в белом». (Сегодня мне было не до шуточек о привидениях Луциенбурга.) Остальные окна Павлиньего замка, как называли эту часть Луциенбурга, закрыты массивными ставнями в красно-желтую волнистую полоску; в слабом свете фонарей они казались тускло горевшими сторожевыми огнями.

Окна первого этажа освещены, во втором только одно — рядом с замурованным (ему, как и прочим, ставни оставили). Из комнаты доносилась детская болтовня.

— И много куятовых внуков понаехало, Пфифф? — спросил я, опустив боковое стекло.

— Все девять штук. Ведь шефу послезавтрева семьдесят стукнет.

— А мы и не знали.