Кортеж спаниелей являл собой трогательную картину озабоченности. Не успели они справиться со своими делишками, как плотной толпой окружили лихо раскачивавшегося хозяина, ничуть не пугаясь бешеного вращения трости. Малыши, хоть и были в шубках, дрожали от промозгло-сырого тумана. Опустив обрубки хвостов, то и дело озабоченно вскидывая глаза, они вели хозяина в сторону «фиата», словно выдрессированные, словно собаки-поводыри.
И хотя, разгоряченный выпитым, я не ощущал холода, но все-таки поднял воротник. Дверцу машины открыл я; де Колана, споткнувшись, повалился на капот; но потом попытался встать на свои «утяжеленные» ноги, собираясь, видимо, идти обратно в дом.
— Стаканчик винца, — бормотал он.
Пока свора, жаждавшая, чтобы ее поскорей доставили домой, устраивалась на заднем сиденье, я поднял де Колану.
— Никаких стаканчиков. Хватит с нас стаканчиков. Влезайте! И очень, очень прошу вас, господин адвокат, разрешите мне вести машину. С вашего позволения для разнообразия за руль сяду я и доставлю благородное общество домой. Согласны?
Янтарным набалдашником он сдвинул шляпу на затылок.
— А вы… ммм… шофер?
— Я был военным летчиком, милостивый государь. Я вожу мотоцикл, машину, самолет, что угодно. Влезайте!
— Военный летчик? Хнг! Хнг-хнг-хнг. Я… тут… — Он стукнул себя в грудь набалдашником. — Я
Он едва не рухнул наземь, но я подхватил его и плохо ли, хорошо ли помог ему сесть за руль.
— Evviva Nero-Bianco-Bianco-Nero… evviva te[70].
Фары вспыхнули и врезались в стену тумана, их отблеск осветил лукавую усмешку адвоката.
— Меня, как военного летчика, эгх, наградили, хм, орденом «Pour-le-Mérite»[71]. Генерал Ульрих Вилле… по указанию, ик, кайзера Вильгельма. Ик, а может, и наоборот.
— Но…
— Слушайтеслушайтеслушайте. Командир дивизии де Колана… Прославленный военный летчик. Слушайте внимательно…
Тут уж, понял я, все мое красноречие пойдет коту под хвост. Безнадежно объяснять ему: «Вы пьяны. Я, правда, тоже пьян, но куда меньше, а потому пустите меня за руль», или: «У меня нет никакой охоты сломать себе шею», или еще что-нибудь в этом роде. Любой аргумент он отведет своей маниакальной идеей о военном летчике, к чему я сам столь опрометчиво побудил его.
Я пробился сквозь туман, прорезанный лучами фар, нажал ручку с другой стороны машины, перешагнул надломанную подножку, сдвинул в сторону теплый комочек — Патриарха — и захлопнул дверцу.
— Ну что ж, с богом, поехали!
И он поехал, помчался по хрустящему гравию, и я вынужден был в душе похвалить его. Он так плавно переключал скорости, с такой точностью сделал поворот на выезде, что я даже заподозрил, не притворялся ли он, болтая всякий вздор, не разыгрывал ли передо мной жуткий фарс. Advocatus diaboli[72] — сегодня адвокат не впервые выступил бы в такой роли. Быть может, подумал я, он и вправду допился до отрезвления, до той холодно-ясной степени отрезвления, какая дарована лишь истинным пьяницам, тогда как в состоянии истинной трезвости они ни на что не годны.
Я бросил короткий взгляд назад, на «Чезетта-Гришуну». В живописных широко распахнутых воротах, скупо освещенный, вырисовывался силуэт Мена Клавадечера с растопыренными руками; рядом с ним виднелся силуэт сенбернара; от человека и собаки на лужайку перед домом падали длинные, причудливо-расплывающиеся в тумане тени. Хозяин стоял недвижно, вытянувшись во весь рост. Не помахал нам. Не крикнул ни слова на прощанье. Не кивнул.
Мы не спеша громыхали по Сильс-Базелье, мимо церкви. Поворот с улицы городка на шоссе, идущее от Малойи мимо озер, де Колана проделал, соблюдая все правила безопасности. Туман густой пеленой лежал на Сильвапла иском озере и его берегах, стеной стоял вдоль лучей фар. То тут, то там меж проскакивавших мимо нас словно бы призрачных столбиков оградительного барьера виднелись гигантские сосны — контуры ветвей жутко преображены туманом, и кажется, очертания крон расплываются в сверхъестественной высоте. Сдвинув шляпу на затылок, склонившись вперед, водитель внимательно следил за дорогой. А я не спускал глаз ни с шоссе, ни с руля, отрезвев, ежеминутно готовый в случае необходимости перехватить руль. Но постепенно мое напряжение спало. Де Колана вел машину с неизменной осторожностью. Надломанная подножка легонько брякала.
Один-единственный раз нам навстречу выползли лучи подслеповатых фар. Де Колана послал им два-три протяжных сигнала — хриплые и скрипучие, как его голос, подумал я, — и получил ответ. Он затормозил, выждал, пока тот, другой, прополз мимо: мы занимали озерную сторону шоссе, а оно проходило над самым откосом — вполне обоснованная осторожность. Между тем я подсчитал, что при этакой трусце нам понадобится не менее часу прежде, чем я… Ксана! Меня подхлестывало нетерпение.
— Nero-Bianco… Я, по-вашему… ммм… еду слишком медленно?
— Нет, пет, — поторопился я заверить его, — вы едете превосходно.
— Но вы не верите…
— Простите?
— Вы не верите, что я был прославленным военным летчиком…
