– Я тебя, Николай, спросить хочу. Мы сейчас с тобой все о былом да о вечном говорим. А в настоящем-то что у нас в государстве творится? Перестройка эта несчастная, и застройщики все криворукие. К развалу страны дело идет, как ты думаешь? По швам уже трещит Союз.
– Трещит, трещит, – согласился Морозов. – Пасынок мой, Игорь Николаевич, в горкоме Москвы должность занимает. Курирует городские комсомольские организации, с молодежью работает. Я с некоторыми из этих комсомольцев познакомился на их мероприятиях. Очень настойчивые ребята, будут танком идти к своей цели. Все жаждут перемен, и, главное, кого ни спроси, все четко знают, что нужно делать, куда страну выводить.
– И своего не упустят? – с усмешкой спросил священник.
– Своего не упустят, – подтвердил Николай Алексеевич. – Ты и сам знаешь, что такое комсомольские вожаки. Но я тебе вот что скажу, отец Михаил. Развал Советского Союза будет страшной платой за семидесятилетнее существование его.
– А я, Коленька, – покачал головой священник, – радоваться гибели Союза не стану. Был он порождением беззакония, но распад его обернется еще большим беззаконием, помяни мое слово.
– А радоваться и не надо. Надо понимать, за что и почему. В последние годы мне все больше кажется, что и война, в которой мы столько миллионов погибшими потеряли, была великой расплатой.
– Не только, Коля… – Батюшка немного помолчал, собираясь с мыслями. – Нас, русских, всегда выковывала война. В поражениях и победах мы становимся другими. Как будто очищаемся от скверны…
В дом забежал мальчишка, внук отца Михаила. Загорелый, взмокший от пота, растрепанный. На гостя немного застенчиво покосился, поздоровался.
– Деда, я на речку с ребятами! Жара!
Он налил из холодного самовара воды в чашку и жадно припал к ней.
– Только недолго, Алеша. Окунись и возвращайся. Скоро в храм на всенощную.
– Ладно.
Мальчишка заметил фотографию в руках отца Михаила.
– Кто это, деда?
– Твой прадед.
– Он тоже был священник? – вытаращил глаза мальчишка. – Почему ты про него не рассказывал? А мама знает?
– Мама знает, но не все, – вздохнул отец Михаил. – Я и сам всего не знал до сегодняшнего дня. А тебе обязательно расскажу. Когда дочитаем с тобой книжку о первохристианах, мучениках за веру, тогда и расскажу.
– Уговор, деда! – крикнул внук, убегая.
– Ну а ты, Николай Алексеевич, пойдешь с нами в храм? Нынче всенощная перед праздником, а завтра начало поста.
Отец Михаил поднялся, пристроил фотографию на полку с книгами.
– Пойду, батюшка. Куда же я денусь.
Морозов с улыбкой развел руками. К вере он прилепился давно. Только никогда и никому не рассказывал об этом, кроме самых близких людей. И уж вовсе никто не знал, что вере его научила Женя.
По сфабрикованному чекистами делу о «горьковской церковно-фашистской диверсионно-террористической подпольной организации» в пиковое двухлетие сталинского террора (1937–1938) было арестовано большинство духовенства, немалое число монашествующих и православных мирян Горьковской области. Вот что об этом написано в книге «Политические репрессии в Нижегородской области. 1917–1953» (авторы А. Беляков, О. Дёгтева, О. Сенюткина, С. Смирнов):
«В 11 районах Горьковской области сотрудниками НКВД были сфабрикованы следственные дела о “террористических группах” численностью от 10 до 40 человек во главе с благочинными, которые якобы готовили антисоветское восстание и занимались шпионажем, диверсиями и агитацией на деньги иностранных разведок… По делу о “горьковской церковно-фашистской организации”, согласно доступным для родственников погибших архивно-следственным материалам, на полигонах горьковского НКВД погибло примерно 72 священника, 73 дьякона и 250 мирян. Кроме этого, в ходе следствия по данному делу из-за невыносимости условий содержания 39 священников и 3 дьякона умерли в тюремной больнице до приведения в исполнение расстрельного приговора. Из числа монашествующих приблизительно 11 монахов и 23 монахини также были приговорены к ВМН. Эти страшные статистические данные могут быть значительно больше, так как не все архивные документы сохранились до наших дней либо доступны для исследования… В результате массовых репрессий к концу 1938 г. на территории Горьковской области не осталось ни одного официально зарегистрированного православного священника. И лишь пять священнослужителей имели регистрацию в Горьком… Но уже в 1941 году… последние священнослужители сосланы в исправительно-трудовые лагеря… Таким образом, перед Великой Отечественной войной в Горьковской области не осталось ни одного действующего прихода, ни одного официально зарегистрированного священника, ни одного епископа…»
Во всем СССР к 1939 году оставалась всего сотня действующих православных храмов.
