Охота начинается полностью

– Тссс. – Олуфеми наклонился вперед и положил ладонь на щеку Камау, словно отец, утешающий сына. Как только он коснулся Камау, тот застыл. – Ничего больше не говори, дитя мое. Скоро все будет в порядке. Может быть, дать тебе лекарство?

– Я… – Камау запнулся, отклонился, уходя от прикосновения. – Не знаю, следует ли мне.

– Глупости. – В голосе отца Олуфеми звучала мягкость. Он слегка повернулся, и впервые Экон заметил, что лежит на кресле рядом с ним. Это была маленькая трубка из темного дерева, размером не больше его ладони. Хотя издали было сложно разглядеть, он заметил, что она набита чем-то блестящим и серебристым, похожим на кусочки перемолотых листьев. Экон не сразу осознал, почему этот цвет показался ему знакомым. А потом он вспомнил.

Листья хасиры.

Отец Олуфеми медленно поднял горящую свечу, стоявшую рядом на столе, и поднес ее к трубке. От нее начал подниматься дымок. В воздухе тут же распространился болезненно-сладкий аромат. Экон напрягся. Он понял, что помнит этот запах. Отец Олуфеми протянул трубку Камау и кивнул:

– Вдохни.

Несмотря на то что еще недавно Камау отказывался, теперь он охотно взял трубку из рук отца Олуфеми и сделал длинный вдох – движение было явно ему знакомо. Экон зачарованно смотрел на эту картину. Крепкое тело брата пронзила дрожь, а затем он расслабился. Когда он поднял взгляд, глаза у него блестели, а зрачки были расширены. Отец Олуфеми снова коснулся его щеки, и на этот раз Камау прижался к его ладони, словно влюбленный.

– Я знаю, я многого от тебя требовал, Камау, – мягко прошептал отец Олуфеми. – Но скоро все кончится. Как только Шетани будет уничтожено, вам с братьями больше не придется никого убивать.

Экона пронзило озарение, словно раскаленное добела лезвие. Он ждал, пока бессмысленное пустое выражение уйдет с лица Камау, когда тот осознает смысл слов отца Олуфеми. Он ждал, что в глазах брата появится отвращение. Но этого не происходило.

Отец Олуфеми снова поднес свечу к трубке и кивнул:

– Держи еще.

Камау снова взял трубку и вдохнул, слабо застонав, когда галлюциногенные листья подействовали на него. Отец Олуфеми насмешливо посмотрел на него:

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне… хорошо.

Отец Олуфеми кивнул.

– Так ты и будешь себя чувствовать, пока остаешься послушным. Слушай меня, мальчик. – Он подцепил Камау согнутым пальцем под подбородок, заставляя того поднять взгляд. – Вот мой приказ: ты не будешь говорить о своих кошмарах больше ни с кем, и ты прикажешь остальным братьям вести себя так же. Ты понял?

– Я… понял. – Камау кивнул и смущенно посмотрел на отца Олуфеми. – Отец, а можно… можно мне еще лекарства?

Отец Олуфеми мрачно усмехнулся, снова поджег листья и передал трубку Камау.

– Конечно, дитя мое. Конечно.

Экон сам не заметил, как встал и отодвинулся от двери. Сердце гулко колотилось в груди. Слова Олуфеми эхом отдавались в создании.

Вам с братьями больше не придется никого убивать.

Искаженные обрывки памяти возвращались к нему. Он помнил последнее нападение, тела, лежащие на земле, а потом… разговор с Камау.

– Я… спросил, где ты был вечером.

– У отца Олуфеми была работа для меня. Секретная.

Экона пробрала дрожь. Нет никакого другого монстра – и никогда не было.

Он медленно отошел от двери, молясь, чтобы отец Олуфеми не поднял взгляд. Последнее, что он увидел, отступая во тьму, – как Камау в последний раз вдыхает из трубки, затерянный в безумии, Экону неведомом.

Звезды Лкоссы мерцали, как алмазы, на обсидианово-черном ночном небе. Сквозь зарешеченное окно Коффи их было не видно.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы понять, где она находится, пока частицы сознания постепенно возвращались к ней, а тело оценивало полученный ущерб. Она ощущала ушибы и порезы, и никогда в жизни она не чувствовала себя настолько истощенной. Она медленно моргнула несколько раз, избавляясь от рези в глазах, и попыталась сфокусировать взгляд на незнакомой обстановке. Она лежала на спине, глядя в гранитный потолок какого-то здания, но запах плесени был слегка знаком.

Твердая поверхность под спиной была странно холодной и сырой, а воздух, который она вдыхала, – слегка затхлым. Что-то маленькое и волосатое пробежало по ноге, и она резко села.

Тревога пронзила ее, и голова закружилась, так что в глазах на мгновение потемнело, но затем пульс выровнялся, а глаза сфокусировались на том, что было вокруг. С трех сторон ее окружали гранитные стены, совершенно такие же, как потолок. Перед ней пространство от пола до потолка заслоняла решетка из толстых прутьев черной стали. В остальном было почти ничего не видно, но где-то дальше по коридору мерцал слабый оранжевый свет. Она оказалась в какой-то тюрьме. Но где? Как? Вопросы оглушали ее – у нее не было ответов.