Шад отложил гитару и взял свой стакан с вином. Не помню уже с чего мы заговорили о древних балладах, кажется, первым начал Рокэ. Шад сказал, что помнит одну, слышал её ещё у себя на родине, в Багряных землях. Он взял гитару и запел, на тягучем языке своей земли. Я весьма смутно понимал слова — в голове стоял туман от выпитого вина, к голосу Шада примешивался шум волн, взявшийся незнамо откуда; но общий настрой уловил. И столько было в этой песне безнадёги и тоски, что захотелось плакать или схватиться за шпагу — тьфу ты, абордажную саблю, теперь она у меня на поясе висит — и встать плечом к плечу с теми двумя на арене — или как называется то место, где в далёкой древности дрались друг с другом или со зверьём попавшие в плен воины.
— Хорошая баллада, — кивнул Рокэ, — вот только не такая древняя, как ты говорил. Обычай, о котором ты пел ещё догальтарский — так развлекались правители отдельных стран, что после вошли в Золотую анаксию. Их правители не звали себя королями — у них для себя были совсем иные титулы, позабытые сейчас.
— Их песни позабыты вместе с титулами, — заметил однорукий абордажник. — Или может ты знаешь какие-то, а, Рубен? — Он неуклюже левой рукой взял гитару у Шада и протянул Рокэ.
— Отчего бы не спеть, — кивнул Рокэ, проходясь длинными пальцами по струнам.
Ветер рвет паруса, корабли отгоняя от всех берегов,
Ветер гонит волну за волной и уносит корабль в океан.
Он заблудится сам в океане, ну что ж, это участь ветров.
И поют паруса, и к тому же готов ко всему капитан, капитан.
Он уверен в команде, которая с ним на одном корабле,
Капитан верит в звездную ночь и отчаянно верит в себя.
Он доверился буйному ветру и верной попутной волне.
Он измучен мечтой, ему снится и снится святая земля.
Он один в этом бешеном море, где властвует злой ураган.
В переводе на жизненный слог — это боль и утрата друзей.
Может статься, риф, скрытый волной — это будущий твой пьедестал.
Может быть, ты останешься здесь — такова уж судьба кораблей, кораблей.
Но однажды, когда океан заалеет от ранней зари,
И когда волны лягут под киль, как бы штилем прощенья моля,
И тогда потерявших надежду ударит крик юнги: «Смотри!»
И в скупой капитанской слезе отразится святая земля. Святая земля!
— Ты надул нас, Рубен! — нетрезвым голосом выкрикнул одноглазый. — Я знаю эту балладу. Никакая она не древняя. Её привезли сюда предки бергеров или дриксов из Седых земель. Говорят, они сложили её, когда шли со своей родины в Золотые земли.
— Это было довольно давно, — заметил Рокэ. — К тому же в балладе Шада есть нестыковка. Сначала он поёт «боги», а потом — «бог».
— Слушай, — обратился ко мне однорукий, — а ты сегодня не пел. Говорят, вы, кэналлийцы, родились с гитарой, а ты ещё не пел. Спой. — Он хлопнул ладонью по столу.
— Спой-спой, — поддержал его одноглазый.
А Рокэ просто протянул мне гитару. Ну что ж, моя очередь.
Вели баронессе скромнее быть,
Вели ей ресницы не поднимать,
Вели ей, барон… Только поздно, слышишь?
Молва покатилась, как камень с вершины…
Жена мол, тебе не верна
Вели негодяя немедля убить,
Вели баронессу везти в монастырь,
Вели же, барон… Только поздно, слышишь?
Труворы в округе поют о бастарде,
Что был от измены рожден.
Судьба в лицо — колодой карт.
Перечеркни свой герб, бастард,
Ты здесь чужой, на карнавале чьих-то встреч,
Где Честью кормят воронье —
И ты отрекся от нее…
Вассал удачи уповает лишь на меч.
Иди и возьми, если сможешь взять,
Иди и ответь на удар ударом,
Иди же, бастард, объяви свой вызов,
Небрежно швыряя перчатку миру
И пусть победит, кто прав.
А что благородство? А в чем тут подлость?
Ведь ты не виновен в своем рожденье,
И если война — пусть война без правил,
И если победа — любой ценою,
Никто не посмеет судить.
Где был Господь, когда ты звал?
Пока еще молчал металл,
Пока твой путь еще не брошен за порог.
И горький смех корежит рот,
И ты погнал коня вперед,
Не разбирая перепутанных дорог.
Из рук короля ты получишь титул,
Женой твоей станет сама герцогиня,
Ты станешь богат и фавор узнаешь,
Достойнейшим будешь из всех достойных,
Но это не будет финал.
Удача, пой — момент настал.
Каков игрок — таков финал.
Уже трубит герольд в охрипшую трубу.
Монета встанет на ребро,
Фортуна выбросит зеро.
Плати судьбой за жизнь, а жизнью за судьбу.
Вели герцогине скромнее быть,
Вели ей ресницы не поднимать…
— Это довольно крамольная песня, — заметил Рокэ. — В ней можно проследить аналогию с Франциском I. И вообще, мы заговорили о древних песнях, а никто не спел её ни одной такой.
— Ты сам первый начал, Рубен, — упрекнул его однорукий. — Бергерские песни поёшь, вместо обещанных древних.
— Какая разница? — сказал я. — Песни хороши — это главное.
Спорить со мной никто не стал.