В темноте, где глазом, а где на ощупь, он понял, что ранение ноги старшего лейтенанта не опасное. Вместо дроби кусок острой древесины, расщепленного выстрелом весла, глубоко врезался в бедро старлею, вызвал кровотечение и причинял страдание.
— Двигаться можешь? — с надеждой спросил Квашнин.
Матков, стиснув зубы, покачал головой.
— Придется её вытаскивать, — поглаживая громадную занозу, как ребёнка, нараспев протянул Квашнин и вдруг резким рывком, найдя удобное место на древесном осколке и цепко ухватив его рукой, рванул на себя.
— Ё моё!.. — задохнулся в крике старлей.
А Квашнин уже крепко обматывал ему рану порванной на себе форменной рубахой, приговаривая:
— Ты что же, бедолага, в него из ракетницы пальнул? Не надеялся из пистолета попасть, а?
— Так верней, товарищ капитан, — возразил старлей.
— Ну как теперь? Попробуешь подняться?
— Пожалуй, да, — Матков попытался встать, но упал, охнув и закрыв глаза.
— Однако… — заскрипел зубами Квашнин, — нам бы, Сашок, с тобой теперь до берега добраться. Пловец из меня не ахти.
Вода плескалась в тяжелевшей с каждой минутой посудине. Квашнин только теперь оглядел то, что осталось от их злосчастной лодки: зрелище было неутешительным, она едва держалась на поверхности воды.
Квашнин поморщился, не находя слов, сплюнул, бросил злой взор к месту взрыва. Кроме обломков, чадящих в ночи гарью и дымом, над водой ничего не было видно. Пропал и неизвестный.
Qualis dominus, talis et servus[5]
Чудная погода!
Прекрасный день!
И несказанно привлекательной казалась прогулка на воде под свежим ветерком, не случись оказии.
На пирсе, у аккуратного воздушного мостика на белый кораблик, дряхлая старуха перекрыла дорогу комиссару милиции, чуть не бросившись ему под ноги. Рванулся вперёд подполковник Каримов, остеречь непутёвую, но замер под повелительным жестом Даленко, застыл, окаменев.
— В чем дело, гражданка? — вперил в бабку жёсткий взгляд Каримов.
Та, ещё не остыв, поворачивалась то к одному, то к другому милиционеру; в звёздах на погонах она не разбиралась, поэтому полагалась на свою житейскую логику. Тот, который её чуть было не схватил в объятия, был ловчее, тонок и привлекательней. Но грозен. Второй — тяжелее на ногу и спит на ходу, но солиднее и с красными лампасами на штанах. Затесавшийся между ними прозрачный Соскин вообще её не интересовал.
Она ухватила комиссара за рукав мундира, не ошиблась.
— Миленький, я за своего Мишку просить хочу!
Даленко внимательно изучал просительницу, руку не одёргивал, ждал.
— Сынок мой с Фирюлиным Акимкой водился. Акимку-то выловили ловцы. Мово нет до сих пор. Живой он или как? Искать будете? Что делать-то?
Старуха, сухая, как ветка, лет семидесяти-восьмидесяти на вид, твёрдо передвигалась на собственных ногах, и увесистая клюка выше головы внушительно удерживалась ею в руке скорее от уличных собак, нежели для опоры.
— Товарищ комиссар, — уловил суть обращения Каримов, — это, скорее всего, мать Дятлова Михаила. По сведениям моих оперативников его видели с утопленником, вместе они при жизни браконьерничали.
Не останавливаясь, он повернулся к старухе:
— Поисками твоего сына мы уже занимаемся. В деревне находится сейчас участковый Суворин, обратись к нему. Напиши заявление. Знаешь своего участкового?
— Как же, знаем, — степенно отвечала бабка. — Он сегодня был у меня. Расспрашивал. И Камиев заглядывал. Но мне главного вашего надо увидеть. С Мишкой и лодка наша пропала, а что он без лодки? Где концы искать? В колхоз идти?
— Сына отыщем, мать, — заговорил комиссар, которого просительница так и не отпускала, — но тут дело непростое. Время понадобится, чтобы разобраться. Все вести у участкового спрашивай. А это… — Даленко кивнул в сторону вытянувшегося подполковника, — это ваш начальник милиции. Он и сообщит, как найдут.
Старуха понимающе закивала головой:
— Лодка совсем хорошая была, Мишка её весной только проконопатил, просмолил. Новая почти.
Комиссар был уже на катере, Соскин давно суетился в рубке капитана, Каримов запрыгнул на борт последним. Старухе действительно клюка нужна была для собак, одна неугомонная облаивала её до тех пор, пока лёгкий катерок не скрылся из вида.
Всю остальную дорогу до райкома молчали, один угрюмо, другой послушно; Соскин не интересен был никому. Комиссар, углублённый в себя, иногда справлялся у Каримова о каком-нибудь населённом пункте на берегу. Тот старался обстоятельно рассказывать, но что расскажешь о двух десятках изб? Обстановку в районе подполковник давно уже доложил, а говорить об убийстве?.. Какой смысл, когда ничего не ясно. Квашнин проинформирует, вероятнее всего, только к вечеру, если будут новые сведения.
— Странная какая-то эта стрельба, — вдруг проговорил комиссар. — В этой деревне когда последний раз убивали?
— Последнее убийство в районе было полтора года назад, а в этой деревне совсем ничего подобного не припомню. Здесь не город, товарищ комиссар.
— Патриархальная тишина, — процедил сквозь зубы Даленко, — спящее царство.
