Первое письмо появилось не из пустоты.Сначала была ветхая надувная кукла и ее престарелый хозяин, готовый отправить на тот свет всех грешников Вигаты.Пронырливые журналисты. Громкий репортаж. Проснувшееся безумие.А уж потом – цепочка странных писем.Как вам такая загадка, комиссар Монтальбано? Думаете, это просто игра, интеллектуальный поединок и приз в конце?Бойтесь обещанного сокровища – оно станет вашей наградой.
О том, что Грегорио Пальмизано и сестрица его Катерина были набожными с младых ногтей, знал весь городок. Уж они-то ни одной службы не пропустят: ни утрени, ни вечерни, ни святой мессы, а могут и безо всякого повода заявиться в церковь, просто потому что приспичило. Аромат ладана, висящий в храме после богослужения, да запах свечного воска этим Пальмизано были милее, чем дух жарко́го для голодающего!
Всегда у скамей в первом ряду, всегда на коленях, но голову в молитве не склоняли, а держали прямо, глаза распахнуты, однако глядели не на большое распятие над главным алтарем и не на скорбящую Богоматерь у подножия распятия, нет, они не сводили глаз со священника: что делает, как двигается, как переворачивает страницы Евангелия, как благословляет, как разводит руками, когда говорит «domino vobisco»[1], а потом, в конце, «ite, missa est»[2].
Правда в том, что оба хотели стать священниками, носить стихарь, столу[3], облачение, открывать створку дарохранительницы, держать в руке серебряную чашу, причащать верующих. Оба – включая Катерину.
И когда она сообщила матери, синьоре Матильде, кем станет, когда вырастет, та решительно поправила:
– Ты хотела сказать – монашкой.
– Нет, мама, священником.
– Вот те на! Почему же священником, а не монашкой? – спросила со смехом синьора Матильда.
– Потому что священник служит мессу, а монашка – нет.
Но вместо этого им пришлось помогать отцу – тот занимался оптовой торговлей продуктами и держал три больших склада, один рядом с другим.
После смерти родителей Грегорио и Катерина сменили вывеску и вместо макарон, соленой трески и банок с консервированными помидорами принялись торговать антиквариатом. Товар добывал Грегорио, обшаривая старые церкви в соседних поселках и наведываясь во дворцы к аристократам, из богатеев ставшим голодранцами. Один из трех складов был набит распятиями – от нательных крестиков, что носят на цепочке на шее, до тех, что в натуральную величину. Было там и три-четыре пустых креста, огромных, тяжеленных – из тех, что волокут на себе кающиеся в Страстную неделю, а размалеванные римские центурионы хлещут их плетьми[4].
Когда ему стукнуло семьдесят, а ей шестьдесят восемь, они продали все три склада, а часть барахла перетащили ночью к себе домой, на последний этаж здания рядом с муниципалитетом. Квартира была просторная – шесть комнат и балкон, на который они никогда не выходили: слишком большая для брата и сестры, хранивших безбрачие, да и племянников у них не было.
Религиозный пыл от навалившегося безделья лишь окреп и вырос. Они выходили из дому, только чтобы посетить церковь: торопливо шагали рука об руку, опустив голову, не отвечая на приветствия, а по возвращении с мессы немедленно запирались и держали ставни всегда закрытыми, словно в доме вечный траур.
За покупками у них ходила одна женщина – раньше она прибиралась на складе. В дом заходить ей не дозволялось. По утрам она находила прикнопленную ко входной двери записку, в которой Катерина писала, что им нужно, а под ковриком лежали деньги.
Вернувшись, служанка оставляла пакеты под дверью, стучалась и, крикнув «Покупки!», уходила.
Телевизора у них не было, и даже в ту пору, когда они еще торговали антиквариатом, никто не видел у них в руках ни книги, ни газеты – только молитвенник: в точности как делают священники.
Прошло лет десять, кое-что изменилось. Пальмизано больше не выходили из дому, не посещали церковь, не выглядывали на балкон, даже если по улице шла процессия в честь святого покровителя городка.
Вся связь с внешним миром велась (записками и окликами) через служанку, приносившую покупки.
Однажды утром жители Вигаты заметили, что между первым и вторым балконами квартиры Пальмизано появился большой белый плакат с надписью печатными буквами:
«ПОКАЙТЕСЬ, ГРЕШНИКИ!»
На следующее утро между вторым и третьим балконами был вывешен второй:
«ГРЕШНИКИ, МЫ ВАС ПОКАРАЕМ!!»
А спустя неделю появился третий, во всю длину балконов, самый пространный:
«ВЫ ПОПЛАТИТЕСЬ ЖИЗНЬЮ ЗА СВОИ ГРЕХИ!!!»
Увидев третий плакат, Монтальбано забеспокоился.
– Не смеши меня! – сказал ему Мими Ауджелло. – Это всего лишь пара выживших из ума старичков, повернутых на религии!
– Кто знает!
– Что тебя смущает?
– Восклицательные знаки. Был один, а стало три.
– И что с того?
– А то, что они дали грешникам срок. Это было последнее предупреждение.
– Кто же будут эти грешники?
– Все мы грешники, Мими. Или ты забыл? Не знаешь, у Грегорио Пальмизано есть разрешение на оружие?
– Схожу проверю.
Почти сразу вернулся, помрачневший.
– Разрешение у него есть. Запросил, когда был антикваром, ему и выдали. Револьвер. А еще он заявил про два охотничьих ружья и пистолет, после отца остались.
– Так. Завтра узнай у Фацио, какую церковь они посещали, и пойди поговори с пастором.
– Он же связан тайной исповеди!
– А ты и не должен выведывать тайны, просто спроси его мнение: как сильно они слетели с катушек и опасно ли все это. А я пока позвоню мэру.
– Зачем?
