Он быстро преодолел сотню ярдов, отделявших их от умирающего животного. Олениха лежала в вереске, над ней туманом висел пар от дыхания. На секунду их взгляды встретились. Потом он достал нож и вонзил точно у основания черепа. Олениха была мертва. Ему было жаль это грациозное существо, теперь неподвижное. Но в отличие от других смертей, за которые он ответствен, эта была правильной, необходимой. Если популяцию не контролировать, олени слишком размножатся, и тогда стадо начнет голодать и болеть.
Он наклонился к животному, погрузил свои пальцы в рану. Потом вернулся к той женщине, Эмме, и по старинной традиции пометил ее лоб и щеки кровью.
Егерь сказал, что с вырезкой из оленя, которого я подстрелила, ничего не получится – тушу надо выдержать в подвешенном состоянии несколько дней, потому что в первые сутки окоченение слишком сильное, и мясо будет несъедобным до тех пор, пока ткани снова не расслабятся. Но у них есть уже выдержанное мясо, которое я могу использовать, если хочу. Сегодня вечером я собиралась приготовить говядину «веллингтон», но можно заменить на оленину. Будет великолепная память о сегодняшнем дне.
За мясом нужно было сходить в сарай-хранилище. Сначала, конечно, я умылась. Если верить сказкам, метку нельзя смывать до полуночи, иначе случится беда, но все это глупости и суеверие. И потом, кровь засохла неприятной коркой. Возле сарая никого не было, но дверь стояла приоткрытой. Я толкнула ее и услышала чей-то низкий торопливый говор. При звуке моих шагов голоса смолкли. Внутри было темно, приходилось щуриться, чтобы что-то разглядеть. Я отступила на шаг к двери. Сбоку от меня висели три жуткого вида туши. С одной на кирпичный пол капала кровь – наверное, это та самая олениха, которую я подстрелила. В воздухе стоял хорошо узнаваемый запах – тяжелый, металлический.
Тут я в полумраке разглядела работника, Иэна, которого уже видела. В руке у него был топорик, фартук весь в крови. Свободной рукой он помахал мне, ладонь тоже вся в крови. Я перевела взгляд – чуть в стороне стояли исландцы.
Интересно, о чем эта странная троица так возбужденно беседовала.
– Ваша оленина готова, – сказал Иэн. Потянулся к стойке сбоку от себя, снял сверток.
– Спасибо. – Я осторожно приняла сверток из вощеной бумаги. Тяжелый.
– Эти двое, – он указал на исландцев, – интересуются, можно ли им забрать сердце убитого вами оленя, его вкуснее есть свежим. Надеюсь, вы не против?
– Нет… – Я постаралась скрыть отвращение. – Вовсе нет.
Исландец – я вспомнила его имя, Ингвар – улыбнулся.
– Спасибо. Знаете, это самая вкусная часть.
Я смотрела на монитор. Рука непроизвольно метнулась к губам, заглушая вскрик. Меня потрясло, с какой легкостью я отыскала информацию, просто вбив полное имя Дага. Все было плохо. Очень плохо. Пожалуй, даже хуже, чем могла представить моя мама в своих самых жутких фантазиях.
Пугали даже короткие анонсы сносок. Он чуть не убил кого-то. Я жила здесь наедине с человеком, отсидевшим в тюрьме. Обвиненным в «умышленном нанесении тяжких телесных повреждений».
Первой шла статья в «Дэйли мейл». Я открыла ее. Фото Дага – запавшие глаза, обритая голова. На другом снимке его в мешковатом костюме выводят из машины у здания суда, он в ярости скалится в сторону фотокамер. Выглядит как преступник, жестокий и опасный. Статья детально разбирала его биографию. Окончил частную школу. Отчислен из университета. Служил в морской пехоте. Единственный, кто выжил во время атаки талибов, при «невыясненных обстоятельствах». Явный намек на преступление или трусость.
И потом «драка в баре».
Чем дальше, тем история становилась все хуже. «Телесные повреждения»?
Но в статье не было ничего, что могло бы его оправдать. Закрыла страницу «Дэйли мейл», щелкнула на ссылку Би-би-си. Уж там-то обычно пишут без предвзятости и расчета на сенсацию. Наткнулась на выдержку из свидетельства очевидца: «Это произошло ни с того ни с сего. Кажется, сначала они разговаривали – просто два парня в тихом углу паба, когда вдруг тот мужик принялся его душить. Народ старался его оттащить, но он всех раскидал, потом набежало столько, что его скрутили. Жуть была».
