— Ну, — говорит. — Ладно.
— Ладно, — отзывается Кел. — На полке еще скипидар есть, если надо.
— Я записала, что с чем там смешивала, — говорит Трей, показывая подбородком на брусок. — Возле каждой.
— Хорошо. Когда вернемся к этому, жить будет проще.
Трей кивает, но не отвечает. Слышно в ее голосе нечто окончательное, будто она не предполагает, что сюда возвратится. Кел хочет что-то сказать, но верных слов не находит.
Вот сидит на полу она, непринужденно заплетя ноги, шнурки развязаны, волосы с одной стороны дыбом, и опять смотрится малявкой — такой, какой Кел ее помнит. Он не знает, как остановить ее на том пути, что она себе прокладывает, а потому выбора у него нет — только идти за нею следом на случай, если где-то впереди ей понадобится. Таково ль было ее намерение или нет, но решать теперь ей. Кел желал бы найти способ сказать ей об этом — и попросить, чтобы решала осмотрительно.
На склоне горы — липкая жара; Банджо все время, пока ехали, громко стонал, тем самым отчетливо заявляя, что эта погода есть жестокое обращение с животным. Кел повез их кружным путем, по дальнему боку горы, чтобы держаться подальше от места преступления.
Его машина исчезает в облаке пыли, а Трей медлит у калитки — прислушивается, не обращая внимания на театральное сопение Банджо. Звуки, долетающие с развилки, кажутся обыденными: непотревоженные птицы и мелкие проворные шорохи, никаких голосов и неуклюжего людского движения. Трей прикидывает, что гарды, должно быть, все доделали и забрали Рашборо с собой, чтобы поскрести у него под ногтями и собрать волокна с его одежды. Жалеет, что не знала всего этого раньше, когда у нее была возможность как-то это использовать.
Заслышав хруст шагов, она поворачивает голову. Из-за деревьев на кромке двора появляется отец, направляется к ней, машет ей будто с какой-то срочностью.
— А вот и солнышко мое наконец, — говорит он, глядя на нее укоризненно. В волосах у него веточка. — Вовремя ты. Я тебя ждал.
Банджо, не обращая на Джонни внимания, протискивается пузом через рейки ворот и устремляется к дому и своей плошке с водой.
— Время-то всего обед, — говорит Трей.
— Я знаю, но нельзя вот так уходить, ничего мамке не сказав, — в такой-то день. Мы тут все волновались. Ты вообще где была?
— У Кела, — говорит Трей. — Пришлось ждать следователя. — Что отец делал, сидя в зарослях, он не объясняет, но Трей и так понимает. Он поджидал ее там, потому что прежде, чем предстать перед следователем, ему нужно знать про него все. Заслышав машину, он спрятался, как малявка, разбивший окно.
— Ай господи, ну точно, — говорит Джонни, хлопая себя по лбу. Насчет его волнений за нее у Трей иллюзий никаких, однако отец все же волновался: он переминается с ноги на ногу, как боксер. — Твой дружок Хупер сказал, что им поговорить с тобой надо, верно? Со всей этой кутерьмой у меня из головы все вылетело. И как прошло? Они с тобой по-доброму?
Ему везет: Трей тоже хочет с ним потолковать.
— Ага, — отвечает она. — Там всего один следователь был и парень, который все записывал. С ними все шик.
— Хорошо. Пусть с моей девочкой как следует обращаются, — говорит Джонни, грозя пальцем, — а не то придется иметь дело со мной. Про что спрашивали?
— Просто хотели узнать, как я его нашла. Сколько было времени, когда я его увидела. Прикасалась ли я к нему, что делала, видела ли кого.
— Ты сказала, что я мимо шел?
— Кел сказал.
За спиной у Джонни в окне гостиной движение. Свет на стекле размывает фигуру, а потому Трей определяет ее через секунду: Шила, обняв себя за талию, наблюдает за ними в окно.
Джонни потирает уголок рта костяшками пальцев.
— Ясно, — говорит он. — Шик, без паники. С этим я разберусь. А насчет золота? Ты что-нибудь про это рассказывала? Или упоминала?
— Не.
— А они спрашивали?
— Не.
— А дружок твой Хупер, он как, говорил что-то, не знаешь?
— Не. Они его расспрашивали так же, как и меня. Что он делал с Рашборо, прикасался ли к нему. Про золото он ничего не говорил.
Джонни исторгает в небо краткий злобный смешок.
— Я так и думал. Они все в этом, блядские легавые. Из любого несчастного урода Хупер все говно вышибет, если от него утаить что, и небось так и делал не раз и не два, а вот сам запросто помалкивает, когда его башка на кону.
Трей говорит:
— Я думала, ты не хочешь, чтобы они знали.
Это возвращает его внимание к Трей.
— Иисусе, нет. Ты молодец. Даже если они вернутся, чтоб расспрашивать про это, ты ничего ни про какое золото не слышала, поняла?
— Ну, — отвечает Трей. Что предпринять насчет золота, она пока не решила.
— Я насчет Хупера не жалуюсь, так-то, — заверяет ее Джонни. — Я счастлив, что он держал рот на замке. Только и хочу сказать, что у них для себя одни правила, а для остальных — другие. Не забывай.
Трей пожимает плечами. Смотрится отец говенно: постаревший, бледный — кроме тех мест, где ушибы блекнут до грязно-зеленого, что напоминает Трей о пугале у Кела.
— Что ты говорила про меня и дружочка нашего Рашборо? Сказала, что мы с ним кореша были, или как?
