Это слабое звено в их легенде, и Лене хватает ума не делать вид, будто его нет. Не спеша обдумывает. После спектакля, который Трей там устроила, никаким чертом Лена ее не подведет.
— Знаете, — произносит она, — уговаривать пришлось меньше, чем я прикидывала. Она наполовину сама была готова, надо было только чуток поддержать. Вы тут всю округу на уши поставили — вряд ли я вам про то должна сообщать, уж всяко. — Бросает на Нилона взгляд отчасти ехидный, отчасти восхищенный. Нилон склоняет голову в картинной скромности. — Трей должна была б предвидеть такое, — продолжает Лена, — однако ж нет. Накрутила себя, думала, вы не тех возьмете и она окажется виновата. Поначалу хотела не рассказывать ту часть, которая про отца, но я ей сказала, что толку не будет: вы поймете, что должна быть причина, зачем она ту первую историю выдумала, и не отстанете, пока она сама не расколется. Это она поняла. Но вообще, думаю, она просто не могла врать дальше. Как я и сказала, не то чтоб врушка она. Ее это напрягает.
— Есть такие люди, — соглашается Нилон. Крутит в пальцах сигарету — все еще не зажженную. Лена, как и предполагалось, понимает намек: они сюда не воздухом дышать вышли, хоть свежим, хоть каким. — Что вы про ее папашу думаете?
Лена пожимает плечами и шумно выдыхает.
— Джонни есть Джонни. Чуток идиёт, но что от него вреда много, я б не сказала. Хотя поди знай.
— Тоже верно, — говорит Нилон. Наблюдает за детьми на самокатах. Один упал и ревет, мамашка проверяет, не течет ли кровь, обнимает ребенка и отправляет играть дальше. — Скажите-ка вот что. Вечером накануне гибели Рашборо Джонни заходил к вам на добрые полчаса. Что происходило?
Лена было вдыхает, но молчит.
— Ай ну-ка, — ехидно говорит Нилон, грозя ей пальцем. — Я ж вам только что рассказывал — у меня самого дочери. Я знаю, когда кто-то прикидывает, сказать правду или нет.
У Лены вырывается стыдливый смешок. Нилон смеется с ней вместе.
— Я Джонни знаю всю свою жизнь, — поясняет она. — И мне нравится Трей.
— Есусе, женщина, не собираюсь я уводить человека в кандалах, если вы что-нибудь не то скажете. Все ж не как в телике. Я просто пытаюсь выяснить, что тут произошло. Если Джонни не сообщил вам, что собирается разбить Рашборо башку, вы его под тюрьму не подведете. Сообщил?
Лена опять смеется.
— Канешно, нет.
— Ну и вот. Переживать не о чем. Так что же, намекнете, пока у меня голова не расплавилась?
Лена вздыхает.
— Джонни пришел денег занять, — говорит она. — Сказал, что задолжал.
— Сказал ли кому?
Лена полсекунды выжидает, а затем качает головой. Нилон клонит свою набок.
— Но?..
— Но сказал что-то типа: «Дружок-то наш вон как далеко за мной шел, теперь уж не отступится». Ну я и прикинула…
— Вы прикинули Рашборо.
— Ну да.
— И вы, может, правы были, — говорит Нилон. — Вы Джонни дали сколько-то?
— Нет, конечно, — отвечает Лена с горячностью. — Я их не увижу никогда. Этот козлина должен мне пятерку с тех пор, как нам по семнадцать было и я ему проходку в дискотеку оплатила.
— И как он к этому отнесся? Расстроился? Разозлился? Угрожал вам?
— Джонни? Иисусе, нет. Выдал что-то слезное на тему былых времен, а как понял, что оно впустую, так бросил это дело и пошел своей дорогой.
— Куда?
Лена пожимает плечами.
— Я к тому времени уже дверь захлопнула.
— Немудрено, — с усмешкой говорит Нилон. — Вот еще что, сделайте одолжение, а? Не хочу держать девоньку без ужина дольше необходимого, но вы б могли завтра заехать ко мне и дать это все на бумаге?
Лена вспоминает, что о Нилоне говорил Март Лавин — как у следака этого все звучит так, будто оно необязательно.
— Запросто, — отвечает она.
— Великолепно, — говорит Нилон, суя неприкуренную сигарету обратно в пачку. Поднимает голову, и Лена успевает заметить, что лицо у него разгоряченное и одержимое, как от похоти, словно угар торжества в мужчине к женщине, которая, он уверен, ему доступна. — И не волнуйтесь, — добавляет он успокаивающе, — ни при Джонни, ни при ком еще я про это заикаться не стану. Усложнять другим жизнь мне ни к чему.
— А, ну классно, — говорит Лена, оделяя его широкой улыбкой облегчения. — Спасибо громадное. — Одна мамаша качает младенца на коленках и глядит на них через дорогу. Придвигается к остальным что-то сказать, и все они поворачиваются и смотрят, как Нилон с Леной возвращаются в участок.
Захлопывается дверца машины, а Нилон, стоя на крыльце участка, вскидывает ладонь — и сразу же увядает благопристойная рьяность Трей. Она исчезает в безмолвии столь плотном, что Лена чувствует, как оно громоздится вокруг Трей, словно сугроб.
Чтобы предложить сейчас утешение или слова мудрости, Лене потребовалась бы несусветная наглость. Она же оставляет это молчание неприкосновенным, пока не выезжают из города на главную дорогу. Затем Лена говорит:
— Ты молодец.
Трей кивает.
— Он мне поверил, — произносит она.
— Поверил, ага.
Лена ожидает, что Трей спросит, что произойдет дальше, но та не спрашивает. А спрашивает такое:
— Что Келу собираешься сказать?
— Ничего не собираюсь, — отвечает Лена. — Прикидываю, ты сама должна ему всю историю выложить, но решать тебе.
