Лена жует сэндвич — хорошая горчица, ядреная — и оценивает полученные сведения. Первая ее догадка была верна, а Норин ошибалась. Джонни не просто откочевал домой, потому что его бросила подружка и он не управился сам за собой присматривать. Джонни нужны деньги — жуть как нужны. Раз лезет в такие тяжкие, это не просрочка съема и не долги по кредитке. Он должен кому-то — кому-то опасному.
Лене насрать, чем там прижало Джонни. Знать же она хочет, осталась ли опасность эта в Лондоне, доверчиво ожидая, что Джонни вернется с наличными, или идет за ним по пятам. Лена не ждала б, что Джонни с ее наличными вернется, живи он на одной с ней улице, какое уж там — за морем. Чтоб вернуть себе деньги, она бы двинулась следом за Джонни.
Кел не знает Джонни так, как знает его она, он к таким выводам пока еще, скорее всего, не пришел. Лена прикидывает, не рассказать ли ему, и пока от этой мысли отказывается. Одно дело — снимать с себя ответственность за Келовы настроения и совсем другое — сознательно подхлестывать его страхи и гнев, когда ничего, кроме предположений, у нее нет.
— В следующий раз увижу Трей, — говорит она, — скажу, чтоб пожила у меня сколько-то.
Кел бросает грачам еще кусок корки и меняет положение, чтобы подставить под солнечный натиск другую сторону лица.
— Не нравится мне эта погода, — произносит он. — Когда работал еще, мы в такую жару понимали, что начнется бардак. У людей ума не остается, творят такую дичь, что решишь, будто они в улете на полудюжине всякой дряни разом, пока не вернутся результаты анализов — нет, все трезвые как стеклышко. Просто жара. Как ни встанет жара надолго, я жду начала бардака.
Лена жару любит, пусть и не говорит этого вслух. Ценит, какие перемены жара приносит в округу. Как преображает приглушенные оттенки голубого, кремового и желтого, в которые покрашены деревенские дома, возвышает их до роскошной яркости, какую едва примешь за настоящую, и как встряхивает поля из их привычной тихой дремы к острой щетинистой оживленности. Подобно тому, как видеть Кела в каком-нибудь новом настроении, жара позволяет Лене поближе узнать эти места.
— Тут жара другого класса, ну, — говорит она. — Из того, что я слыхала, лето в Америке расплавляет мозги. А эта жара просто как в отпуске в Испании, только бесплатно.
— Может.
Лена наблюдает за его лицом.
— Допустим, кто-то и делается слегка дерганый, это верно, — говорит она. — На прошлой неделе Шина Макхью вышвырнула Джо из дому, потому что, по ее словам, не могла ни минуты дольше терпеть, как он еду жует. Пришлось ему к мамке податься.
— Ну вот видишь, — говорит Кел, но губы у него подрагивают в улыбке. — Это ж без ума надо остаться, чтобы выпихнуть кого бы то ни было к мисс Макхью. Шина его обратно пустила уже?
— Пустила, ага. Он приехал в городок и купил вентилятор, здоровенный такой, напольный. Приложение у него мобильное есть, все дела. Она б и Ганнибала Лектера впустила, если б он с таким заявился.
Кел лыбится.
— Жара спадет, — говорит Лена. — И все начнем бухтеть из-за дождя.
Двое грачей все еще дерутся за корку от Келова сэндвича. Третий подкрадывается к ним, оказывается футах в двух и разражается лаем. Первые двое порскают вверх, а третий хватает корку и улетает к сопкам. Лена с Келом хохочут.
Поздно вечером родители Трей ссорятся у себя в спальне. Трей выпутывается из пропотевшей свалки простыней, Банджо и Аланны, опять забравшейся спать к Трей, и подходит к двери послушать. Шила говорит тихо, коротко, но жестко, затем — поток слов от Джонни, в голосе ярость, управляемая, но крепнущая.
Трей выходит в гостиную и включает телик, чтоб было чем объяснить, чего она тут сидит, но без звука, чтоб можно было подслушивать. В комнате пахнет едой и застойным дымом. С тех пор, как они с отцом прибрались на днях, кавардак опять начал накапливаться: полковра занято разложенными мелкими глазеющими куклами, на диване валяются «нёрфовские» патроны[40] и грязный носок, набитый конфетными фантиками. Трей отгребает их в угол. По телику две бледные женщины в старомодных нарядах читают с расстроенным видом некое письмо.
На ужин приходил Киллиан Рашборо.
— Не могу я стряпать для какого-то хлыща, — без выражения произнесла Шила, когда Джонни ей об этом сообщил. — Веди его в город.
— Сделай ирландское рагу, — сказал Джонни, ловя жену за талию и оделяя поцелуем. Он весь день был в отличной форме, с Лиамом пинал по двору мяч, а Мэв учила его в кухне движениям ирландского танца. Шила на поцелуй не ответила и не отвернулась — просто и дальше двигалась так, будто Джонни рядом нет. — Картошки чтоб побольше. Ему понравится. Ясно ж, у тебя рагу и миллиардеру в самый раз, какое там миллионеру. Вот как мы его теперь будем называть, а, ребята? Миллионерское рагу!
Мэв запрыгала и захлопала в ладоши — с тех пор, как отец вернулся, она ведет себя как четырехлетка, — а Лиам принялся пинать стул и распевать, что в миллионерское рагу кладут нугу.
— Ну же, Мэвин, — лыбясь, произнес Джонни, — надевай туфли, и мы с тобой пойдем в лавку и добудем лучших припасов. Всем миллионерского рагу!
