– У вас нет брачных документов, – отрывисто констатировал он, – они потеряны. Вы меня понимаете, Брюс? – Он взглянул на ее отца. – Они потеряны в пустыне. Я уверен, они будут восстановлены. Я приложу все силы, чтобы восстановить их. Я использую все возможности своей власти и прослежу, чтобы они их нашли. Вы поняли меня?
– Зения? – Отец положил руку ей на плечо и крепко сжал его.
Она уже открыла рот, чтобы сказать, что никаких документов не было и восстанавливать нечего, но лорд Белмейн, стиснув челюсти, мрачно, угрожающе посмотрел на нее.
– Мадам, не нужно сейчас ничего говорить, – предупредил он. – Я восхищен вашей нерешительностью, восхищен вашей честностью. Но прежде чем вы что-либо скажете, я поставлю перед вами принципиальный вопрос. Вы больше чем кто-либо другой должны знать, что означает быть незаконнорожденным ребенком. В вашей власти дать ребенку имя его отца, полноправное имя, чтобы он занял законное место в жизни, или лишить его всего. – Граф стоял неподвижно, заложив руки за спину. – Мадам, леди Уинтер, я не хочу, чтобы вы мне лгали. Я верю, что вы обвенчались с моим сыном и потеряли брачные документы, но они будут восстановлены в должном порядке. Я верю в это и буду действовать в соответствии с моей уверенностью. Я только прошу вас ради вашего ребенка, ради его будущего, пожалуйста, не отвечайте необдуманно.
«Мой ребенок». Зения подумала о своей матери, вспомнила свою жизнь, полную позора и беззащитности, и, обернувшись, взглянула на отца, о котором мечтала всю свою жизнь. Он спокойно смотрел на нее, как зеркальное отражение портрета в медальоне. Отец говорил ей, что она может оставаться с ним, сколько захочет, но будущее неумолимо надвигалось на нее.
«Мой ребенок, – подумала она, – без имени, как и я, без отца».
– Нет, – прошептала она, – я не стану говорить необдуманно.
Ребенок родился в зеленой с золотым комнате, пропитанной запахом старины, в присутствии доктора, двух склонившихся над ней повитух и леди Белмейн, стоявшей рядом с постелью, как неподвижная статуя, пока Зения потела, пыхтела и чувствовала, что ее тело разрывается на части. Все время Зения держала глаза открытыми и видела леди Белмейн, прямую и мрачную, с волосами, приглаженными, как перья на крыле голубя, с высокими бледными, как лен, скулами и с красивыми неулыбающимися губами.
Зения не кричала, хотя ей говорили, что нужно кричать, и не стонала. Она была бедуином, эль-насром, Селимом, пересекшим красные пески, и не могла позволить леди Белмейн увидеть ее сломленной.
Зению охватил приступ мучительной боли, а затем последовали восклицания: приказания и советы, которых она не слышала. Она слышала только: «Не хнычь, черт побери!» – видела только леди Белмейн и чувствовала только боль.
– Девочка, – провозгласил кто-то где-то, и в тишине Зения услышала, как ребенок кашлянул и запищал.
– Поздравляю, – сердечно произнес доктор, – замечательный здоровый ребенок, хорошего цвета и с прекрасными легкими.
– Я сообщу Белмейну. – Леди Белмейн сжала губы, скользнула по лицу Зении коротким встревоженным взглядом, потом посмотрела на ее сжатые руки и вышла из комнаты.
На столе в холле хозяина дома ожидала визитная карточка. Майкл Брюс, вернувшись домой после традиционного ежемесячного обеда в отеле «Линкольн», взглянул на нее и остолбенел, а потом, сняв перчатки, взял карточку.
На изысканном, чрезвычайно тонком картоне мелким каллиграфическим почерком было написано имя: Арден Мэнсфилд, виконт Уинтер, а в углу твердым почерком сделана приписка черными чернилами: «Клуб путешественников» или отель «Кларендон».
Майкл Брюс тряхнул головой, надолго зажмурился, а потом снова покачал головой, и от ужаса усмешка застряла у него в горле.
– О Боже! Господь всемогущий, я уже слишком стар для таких штук, – пробормотал он. – Марианна! – крикнул он, повернувшись к лестнице, и через две ступеньки побежал наверх.
