В следующий четверг Натали разбила свою копилку, и мы отправились в книжный магазин «Жибер», чтобы скупить все, что найдем о войне с Японией. Мы укрылись в комнате Натали и целый день листали толстые книги, пропуская малопонятный для нас текст и больше рассматривая фотки, которые там попадались: объятые пламенем корабли, развороченные в металлолом палубы, тонкие точки в небе, готовые через пару мгновений вырасти в пикирующие самолеты, бомбардировщики, выстроившиеся в стройные ряды на аэродроме, летающие крепости В-21, истребители «Мицубиси Зеро», групповое фото пилотов-камикадзе, сделанное на память своим близким перед последней атакой, токийские кварталы после бомбардировок. Наконец, листая страницы, мы добрались до главы про Окинаву. И вот удача:
Моя мать, говорят, заболела из-за меня. Как будто до этого она не была уже больной! Она больше не раскладывала пасьянсы. Она лишь бродила кругами по своей комнате и без устали звала, как заводная кукла, моего отца. Меня это приводило в бешенство. Я что, звала его? — ее глаза округлялись от удивления. — Да нет же. (Теперь я думаю, что она лишь притворялась, что принимала успокоительное, — то ли, чтобы позлить нас, то ли потому что я заговорила на запретную тему, а она пыталась мне помочь приоткрыть завесу тайны, но теперь-то как узнаешь?) Она вновь стала выходить по вечерам, как когда-то давным-давно, когда я была совсем ребенком, и могла вернуться домой даже посреди ночи, вдрызг пьяная. У бабушки уже не было сил бороться с ней. Ревматизм мучил ее с каждым днем все сильнее и сильнее. Что она могла сделать с женщиной, которой еще не исполнилось и сорока? Только я могла вмешаться и поднять голос. Я больше не боялась ее. Но у меня не было большого желания спорить с ней. Напротив, мне было интересно наблюдать за тем, как она падает в пропасть. Такая у меня была манера проявлять интерес к ближним. А однажды я решила проследить за ней.
Она вышла на бульвар Мальзерб в сторону церкви Святого Августина, она шла быстрым, уверенным шагом, как человек, который точно знает, куда он направляется, она переходила улицы, не обращая внимания на возмущенные гудки проносившихся мимо машин. С собой у нее не было ни сумочки, ни документов, ни денег. Она прошла церковь и остановилась перед зданием Военного клуба. Замешкавшись на секунду, она толкнула массивную дверь. Я остановилась, как вкопанная, я просто оцепенела от удивления. Невероятно, у моей матери, оказывается, есть знакомые, которых я не знала. Я так и прилипла к стеклянной двери клуба. По холлу не спеша прохаживались офицеры, с фуражками в руках. Я не сразу заметила ее. И вдруг вот она, там, в глубине зала сидит на диване, покуривает сигаретку, черт знает откуда взявшуюся. Лицо ее озарено странным диковатым блеском. Она курит, разглядывая группу офицеров, о чем-то оживленно спорящих посреди холла. Она вся в ожидании. Проходящий мимо матрос склоняется над ней. Она кивает «нет» головой. Я вдруг понимаю, почему у нее такой странный вид: ее накрашенные губы горят ярко-красным пятном на ее бледном лице. Нога заброшена за ногу, а руки, словно чужие, лежат по обе стороны на диване. Плащ остался на ней, но широко распахнут. И я понимаю, что, несмотря на унылые туфли-лодочки и старый бабулин плащ, моя мать — настоящая красавица, высокая, стройная, с нежно-бархатистой кожей, нежно-голубыми глазами и длинными прямыми темно-русыми волосами, ниспадающими на изящные плечи. Конечно же, я тогда не понимала, что такое желание, разве что желание видеть глаза Натали, но я чувствовала, как от ее тела, от ее кожи исходит нечто такое, что меняет ее на глазах, нечто такое, что она еще сильнее подчеркнула ярко-красной помадой. Я отошла от двери и, подобрав под себя ноги, уселась на скамейку.
