— Почему же, мы отлично понимаем, как крепко это быдло держится за древние обычаи, — ответил пан воевода, начальник Вроцлавского гарнизона, духовный сын и правая рука Вроцлавского епископа, — понимаем, что эти дети Веельзевула никогда не примут ничего доброго. Для них возможность иметь две, три жены и разнузданный блуд в ночь на Ивана Купалу важнее вечной жизни. Они должны погибнуть. Их, как и строптивых людей Израильских, погибших в Египетской пустыне, должно сменить новое поколение. Поколение тех, кто войдет в Землю Обетованную, победив в бою Амореев и прочих Хананеев. И эти доблестные сыны нечестивых родителей будут исповедовать чистую веру. Они уже не будут двоеверами, как люди в твоих землях!
Глаза пана воеводы горели блеском веры в то, что это дело правое.
— Это ужасно, — подавленно прошептала Любава.
Но пан воевода ее не слышал. Он был сейчас в будущем, среди новых людей, исповедующих неповрежденную язычеством веру. Новгородка тихо попрощалась и ушла к себе.
Тем временем, Харальд и Негорад присоединились к гридям Вроцлавского воеводы. Вооружение у польских дружинников, конников-рыцарей немного отличалось от того, к чему привыкли новгородцы, поэтому они с удовольствием осуществляли военно-культурный обмен знаниями. А Любава с Ростилой большую часть времени проводили в деревне Вершичи. Там их и застало весеннее потепление и разлив рек. Вода стремительно залила землю. Поселяне даже между домами плавали на лодках. Вылавливание плавающей скотины и птицы, хохот и общее веселье так увлекли и Любаву и Ростилу, что те забыли о всех своих горестях и самозабвенно приняли участие во встрече весны.
Но не тут-то было.
— Любава! Ростиша! — своим великолепным голосом прокричал Сольмир, подгребая на соседской лодке, пока что пустой, к лодке с трепыхающимися курицами, удерживаемыми мокрыми девицами. — Вам пора в замок. Прибыл гонец от Всеслава. Тот сегодня-завтра возвращается. И не один. Если не хотите моей смерти лютой, потому что все знают, что я вас из замка сманил, то бегом за мной.
— Мы не хотим твоей смерти…
— Что-то о Рагнаре?..
— Нет. Гонец ничего не сказал. Сказал только, что Всеслав встретил князя Болеслава на полпути в Гнезно, и теперь они все вместе едут во Вроцлав. Ой, дядько лысый, никак с тобой знакомиться, Любава. Держись!
***
Всеслав действительно встретил своего князя на полдороге в Гнезно. Слухи о странных событиях в Муромской земле дошли до Болеслава раньше, чем ко княжескому двору добрался его посланник. И князь решил наведаться во Вроцлавское воеводство, тем более что он давно там не был. Всеслав пересказал те события, очевидцем которых стал, коротко, не затрагивая задевающих его лично деталей. Говорить пришлось в присутствии советников князя, и потому из отчета Всеслава выходило только, что князь Ярослав нашел дорогу в святилище Велеса и поджег его, тем самым окончательно затушив бунт волхвов в Залесье. И никаких синеглазых колдуний и прочих сентиментусов.
Болеслав молча слушал, делал свои выводы, но не был огорчен неудачной миссией Всеслава в Муромле. К тому времени князь Ярослав проиграл сражение под Лиственом, и уже было ясно, что объединенная Русь Польским землям в ближайшее время угрожать не будет. И все остальное сразу стало мелочью, забавной или не очень.
Болеслав не стал допытываться в присутствии своих советников у своего любимца, где это тот познакомился с родственницей князя Ярослава настолько близко, что та стала его невестой.
***
А по возвращении в замок Вроцлавского воеводы Всеслав был сразу встречен своим отцом, который с похоронным и отчасти злорадным видом сообщил ему, что, пока он был в отъезде, его хорошенькая невеста вовсю развлекалась со своим красавцем сказителем.
— Ты можешь быть совершенно спокоен насчет Любавы, — холодно ответил Всеслав. — Не знаю, насколько повреждена ее вера, но она никогда не забудет, что называется моей невестой. И чести моей не уронит. В отличие от многих христианок с твердой верой.
После этого колкого утверждения рыцарь прямиком направился в покои, отведенные его невесте. Но совсем не потому, что заподозрил ее во влюбленности в Сольмира, эту глупость он уже делал, и повторять не собирался. Просто хотел поскорее увидеть свою синеглазую зазнобу.
Та примеряла новомодный наряд, в котором должна была быть на пиру. Через пару дней начинался Великий Пост. И в здешних местах предшествующая посту, мясопустная неделя, называемая по латыни карнавал, воспринималась христианами как череда праздников. Голубоглазый, кудрявый красавец Сольмир действительно обретался рядом с Любавой, полулежал на широкой лавке, облокачиваясь на подушки и, прищурившись, разглядывал новгородку. А на той поверх тонкого темно-синего обтягивающего фигуру платья с узкими рукавами и длинным широким подолом, было надето нечто голубое узорчатое, сверкающее серебром с широким подолом чуть ниже колен, с широкими рукавами, чуть ниже локтей, подпоясанное на тоненькой талии серебряным поясом. Изящные черевички и синие с серебром ленты, удерживающие огненные распущенные волосы в прическе, довершали облик.