— Итак, Любава, кому ты еще рассказывала о себе? — Творимир не давал им отвлечься. Еще бы! В этом неприятном деле оказалась замешана его мать. Он с ней так и не наладил отношений, хотя и старался. С единоутробными братьями своими младшими новгородец уже свободно общался, но с матерью — нет.
— Никому больше… Вспомнила! Я рассказывала о себе только княгине Предславе.
— И Предслава не стала держать язык за зубами. Интересно… — начал было Всеслав, но, вспомнив о внимательно слушающем Сольмире, прикусил язык. — Очень интересно. Ты, кажется, говорил, Творимир, что твоя мать из поморян родом?
— Да. И что?
— Думаю, — неопределенно ответил польский рыцарь, искоса еще раз посмотрев на Сольмира. — Давайте все домой. Устали же. Любава, где твоя Гулена?
Любава звонко свистнула, по-мальчишески засунув пальцы в рот. В ответ раздалось конское ржание, и гнедая кобыла, изогнув длинную гибкую шею, выскочила на поляну.
— С завтрашнего дня ты, Любава, опять начнешь тренироваться с нами, — твердо сказал Творимир. — Ты расслабилась.
— А мне можно тренироваться в паре с тобой, Творимир? — спросил Всеслав. — Ты хорош в поединке.
Творимир не возражал, и они все мирно поскакали в замок, не ожидая больше в этот день ничего плохого. И напрасно, как очень скоро оказалось.
Когда Любавины спасатели подъехали к конюшне замка воеводы, то там обнаружили Добровита, с интересом изучающего белого оседланного коня, стоящего в стойле.
— Та-ак, — протянул Всеслав, переглянувшись с лучшим новгородским следопытом. — Похоже, что это конь пана Герхарда, королевского мечника. И, если я прав, — добавил он еле слышно, — то кого-то нужно срочно предупредить о приезде пана мечника. Потому что старший сын пана Герхарда недавно постригся в монахи. И с тех пор королевский мечник считает своим долгом мстить тем, кто отнял у него сыночка. И вряд ли он случайно в эти места наведался.
Рыцарь еще договаривал фразу, а Добровит уже бросился седлать коня. Сольмир внимательно оглядывал своего скакуна, оценивая степень усталости коня. До деревни Вершичи скакать было всего ничего. Не только им, впрочем, но и пану мечнику.
— Вот ведь, что стоило вашему батюшке сидеть тихо? — продолжил Всеслав, заводя своего коня в стойло. Любава принялась расседлывать Гулену в соседнем стойле. — Что за истории с исцелением окрестных поселянок?
— А он должен был им отказывать? Отказывать в исцелении?! — возмутилась Любава. — Пусть, мол, и дальше болеют, лишь бы меня никто не трогал? Такие люди так не поступают.
— И все же… — с сомнением пробормотал Всеслав.
Люди уверяли, что приходящие бабы просто обнажали перед старцем участок тела с какой-либо болячкой, тот макал палец в лампаду с маслом, горящую в клети, где он жил, и пальцем мазал заболевшее место крест-накрест. После чего любая хворь полностью проходила. Так, во всяком случае, рассказывали люди. И, судя по толпам паломников в деревню Вершичи, какая-то доля истины в этих историях была. К пустому колодцу, как известно, за водой не ходят.
Много было говорено о том, стоит ли насаждать христианство силой, но никто не говорил о силе чуда, несокрушимой силе подлинного чуда, которой пользовался старый афонский монах. А сила эта превосходила все, что могли предоставить немецкие вооруженные миссионеры.
— Нужно попытаться задержать пана Герхарда, Любава, — тихо снова заговорил польский рыцарь. — Вон, он идет. И конь оседлан. А твои только-только ускакали.
— Добрый день, пан Герхард, — улыбнулась Любава королевскому мечнику. — Это ваш конь такой чудесный? Как вы его достали?
— В бою, — коротко ответил пан Герхард и направился к упомянутому боевому трофею.
— Я не ошибаюсь, мы могли видеть следы вашего коня далеко отсюда в начале весны? Мы наткнулись тогда на убитых неповинных и беззащитных монахов, — продолжила Любава дрогнувшим голосом.
— Ты этого не одобряешь, девчонка самарянской веры? — холодно спросил пан Герхард, остановившись.
— А ваша истинная вера одобряет убийство? Убийство беззащитных?
— Для высшей цели — да.
— Ну и для какой же высшей цели убили тех монахов?
И пан Герхард произнес прочувствованную речь на тему о превосходстве польского народа над другими славянами и о том, что не стоит портить веру этого народа дурной закваской.
— Ну и чем же дурна закваска афонских монахов? Ну ладно я, плохо пощусь, плохо молюсь и читаю Евангелие по-славянски. Пусть. Но эти монахи так постятся, что вообще ничего не едят, молятся днем и ночью, читают Евангелие на законном греческом языке. Чем же они плохи?
Пан Герхард задумался, потом неожиданно честно ответил.
— Тем они плохи, что увлекают наших сыновей не туда, куда нужно.