– Блаженны простодушные! – огрызнулся брат. – Говорю вам: и Георг, и Людовик будут преспокойно наблюдать за этой войной, пока каждая миля между нашими колониями и вашим Квебеком не покраснеет от крови и огня[44]. Господи помилуй, да война уже началась! Повсюду на границах французские и английские торговцы затевают драки, а индейцы, нанятые каждой из сторон, добывают скальпы противников. Даже белые вступили в эту миленькую игру. Массачусетс снарядил Лоуэлла и пятьдесят его молодцов на охоту за головами индейцев и французов – все равно за чьими, хотя в приказе говорится только о краснокожих, – с оплатой по пятьдесят шиллингов в день плюс награда за каждый скальп. В Нью-Йорке сэр Уильям Джонсон отсчитывает английские денежки за человеческие волосы; а французы – и ты, Анри, знаешь об этом – платят по сто крон за скальп – как красный, так и белый. Волосы – вот чем индейцы теперь торгуют вместо меха: на них и цены выше, и спрос надежней, а наши любезные соплеменники – и французы, и англичане – что ни день, все больше из кожи вон лезут и с помощью виски, денег и ружей превращают индейцев в сущих дьяволов. А вы сидите здесь, как парочка глупых голубков в гнезде, да еще с птенцом: скальпы ваши тянут по пятьдесят фунтов каждый, окна распахнуты, двери без засовов, рассудок на прогулке, а тем временем за холмом, всего в нескольких милях отсюда, этот самый Тонтер, ваш сосед, пробивает бойницы в своих домах, учит фермеров стрелять из ружей, загораживает окна, навешивает дубовые двери и превращает молельню в форт. Он-то знает, что ему грозит с земли могауков, и готовится изо всех сил.
– Его дело – военная служба, – отвечал Анри, чье безмятежное спокойствие нимало не поколебала даже мрачная картина, которую именно с этой целью изобразил Хепсиба Адамс. – В грамоте, пожалованной ему королем, под отдельным пунктом значится укрепление его владений, будь то во время войны или мира.
– Кроме того, – добавила Катерина, – женщины остаются при нем, а если бы опасность была действительно так велика, он бы непременно отослал их.
Катерина встала со скамьи, обошла стол и, подойдя к брату, обняла его за плечи:
– Хепсиба, мы знаем, что все обстоит так, как ты говоришь. – И она прикоснулась щекой к щеке брата. – По всей границе в тех местах, откуда ты пришел, льется кровь. Поэтому Анри и привез нас с Джимсом на свою землю; здесь царят мир и дружелюбие, здесь никто не помышляет об ужасных убийствах и отвратительной торговле, о которой ты говоришь. Ты спорил сам с собой, брат. Тебе самому надо бросить опасные места и переехать к нам. Тогда наше счастье станет полным. Я уже много лет молюсь, чтобы ты наконец навсегда остался с нами, понимаешь? Навсегда!
– Вместе мы заживем здесь как в раю, – уверенно проговорил Анри.
– Я найду тебе жену, – добавила Катерина. – Жену, которая будет в тебе души не чаять. И пока у вас не появятся дети, мы уступим вам половину нашего Джимса.
Хепсиба ласково и осторожно снял со своих плеч руки сестры.
– Ради Джимса вы должны переехать туда, где есть учитель и все необходимое для учебы, – возразил он, отчаянно хватаясь за последний довод, поскольку все прочие не возымели действия.
– Во всей Новой Франции и во всех английских колониях не найти лучшего учителя, чем наша Катерина, – с гордостью заявил Анри. – Она куда лучше научила его английскому и французскому, чем учителя в Олбани или в нашем коллеже в Квебеке. Ведь в одном месте из него постарались бы сделать англичанина, а в другом – француза. Здесь же он одновременно и то и другое – как его отец и мать – и никогда не поднимет оружия ни на французов, ни на англичан, даром что в них течет та же кровь, что и в нем.
– В этом я уверена, – согласилась Катерина. – Молю Бога, чтобы моему Джимсу никогда не пришлось стать воином.
Отправляясь спать на чердак, Хепсиба с зажженной свечой на минуту задержался возле кровати Джимса. Мальчик спал с отрезом бархата в руках и улыбался во сне. Видимо, Джимсу снился сон, потому что улыбка постепенно сошла с его лица и на смену ей пришло серьезное, почти суровое выражение. Заметив перемену в лице племянника, Хепсиба подумал о последних словах Анри, о молитве Катерины, и губы его едва слышно прошептали:
– Им не уберечь тебя, малыш. Не уберечь, как бы они ни надеялись, ни молились и ни верили. Приближается буря, и, когда она грянет, ты нанесешь удар. Сильный удар. И только тогда станешь тем, кем тебе суждено стать, Джимс, – ты станешь воином.
В неверном свете свечи казалось, будто отрез красного бархата что-то отвечает Хепсибе Адамсу… Но странствующий торговец уже отвел взгляд и, не углубляясь в дальнейшие размышления, бесшумно разделся, задул свечу и лег в постель.
