Войдя в Большой лес, Джимс сбавил шаг и подошел к дому со стороны восточной опушки. Издали он не заметил возле дома ни Тонтера, ни его коня, ни какого-либо движения, но, подойдя ближе, через отворенную дверь услышал звуки, которые встревожили его. Мать плакала. Джимс вбежал в дом и увидел, что она сидит, опустив голову на руки, и плечи ее содрогаются от рыданий. Услышав испуганный голос сына, Катерина подняла мокрое от слез лицо и попыталась улыбнуться. Попытка не удалась, и через мгновение она вновь рыдала, прижав лицо к плечу Джимса, словно он был взрослый мужчина и она искала у него утешения.
Чем дальше слушал Джимс сбивчивый рассказ Катерины, тем большее смятение и страх овладевали им. Прежде всего он понял, что день начался для матери вполне счастливо. Судорожно сжимая сына в объятиях и время от времени принимаясь плакать, Катерина рассказала ему, как она гордилась его решением помириться с Туанеттой, как радовалась возвращению Хепсибы. Кроме того, из поместья приехал Тонтер, и это событие превратило для нее утро в настоящий праздник.
– Мне казалось, что они были рады видеть друг друга – твой дядя и барон, – со стоном проговорила она, и дурные предчувствия Джимса усилились. – Мы поговорили про тебя и Туанетту… Они шутили и смеялись. Он был очень доволен, когда я попросила его остаться на обед… и они ушли под руку… а затем, ох, Джимс, Джимс, они спустились в поле и ужасно подрались!
Катерина разжала руку и, вытирая глаза влажным скомканным платком, беззвучно зарыдала от отчаяния.
– Твой отец отправился с волом и повозкой забрать месье Тонтера!
Джимс мельком взглянул в окно и увидел, как в сторону поля медленно движется названное матерью средство передвижения, а рядом с ним, помахивая кнутом, идет отец. Опасения за мать сменились еще бо́льшим страхом, и, не дожидаясь, пока она успокоится или снова зарыдает, мальчик выскочил из дому и помчался на поле боя. Он немного сократил путь и, пробежав через огород, прибыл на место раньше отца, задыхаясь от быстрого бега. Ни дяди, ни барона не было видно, и если бы не Вояка, то Джимс решил бы, что на поле никого нет. Следуя за собакой, Джимс нашел их в самом конце вырубки, рядом с кучей пней, которые накануне он помогал корчевать. Еще не видя ни того ни другого, он услышал громкий голос Тонтера и понял, что барон жив.
– Я вырежу печень бесчестному негодяю, сделавшему мне эту ногу! – в ярости кричал сеньор. – Его следует четвертовать и повесить за то, что он берет для такого дела пекановые чурки с трещиной. Будь у меня нормальная нога, сэр, вы бы летели вверх тормашками через эту кучу пней: удар был, как всегда, хорош!
Джимс остановился и, переводя дыхание, размышлял над тем, что, к удивлению своему, не услышал ответа.
Отдышавшись, он осмелился подойти ближе и увидел Хепсибу Адамса. Тот сидел на земле, прислонившись к пню, руки его безжизненно висели по бокам, круглые глаза были широко раскрыты, а на лице застыло довольно глупое выражение.
– Возмутительное нарушение всех правил! – снова гаркнул Тонтер. –
Джимс не отрываясь смотрел на дядю. Хепсиба закатил глаза и попробовал ответить. По его лицу расползлась болезненная гримаса.
– Я сделаю вам ногу. Надежную ногу, друг, – чуть слышно сказал он. – Хорошую ногу… лучше, чем эта… Тоже из пекана… ногу на славу… без всяких там скрытых трещин.
– С такой ногой ни одна корона во всем христианском мире не устояла бы против удара, который я вам нанес, сэр, – ответил Тонтер с того же невидимого Джимсу места. – Удар с точно рассчитанным наклоном; он настиг вас в тот самый момент, когда вы сделали выпад. Из-за него у меня вывихнулся позвоночник, сэр… такая в нем была сила! Вы признаете себя побежденным или воспользуетесь моим положением – тем, что биться мне нечем, да и стою я всего на одном штыре?
– Я немного оглох, брат, – признался Хепсиба, которому наконец удалось поднести руку к голове. – Но хоть вы и в прибытке, мне не очень по душе ваша хвастливость. Меня бивали и посильней, но деревом… никогда. Такое со мной впервые. Правда, повторить свой финт вам все равно бы не удалось, и как только я сделаю вам новую ногу, то докажу это.
Джимс услышал громыхание приближающейся повозки и подошел к барону и дяде. Отец Туанетты, как и Хепсиба, сидел на земле. Измазанная землей одежда барона была в полнейшем беспорядке, на щеке выросла шишка, а деревянная нога – как сразу заметил Джимс – сломалась около колена. Вскоре на поле боя, с появлением Джимса, погрузившегося в глубокую тишину, прибыл Анри Булэн со своей повозкой.
Первым делом Анри помог Тонтеру.
– Если об этом унижении и бесчестье станет известно, я – конченый человек, сэр, – объявил барон, позволив Анри поднять себя с земли и с его помощью стоя на единственной ноге. – Прыгать, как жаба, или тащиться с вами в повозке, словно мешок с зерном! Клянусь богом, сэр, я сгораю со стыда!
