– Все правильно! – Коблыкин встал, заходил по вагону. – Понимаешь, Жень! Пятьсот ежедневных изданий, не считая подпольных, по всей стране! А что там пишут, знаешь? А я помню, как-то читал! В основном, критика российских порядков разной степени смелости, вести из прекрасных Европ, объявления, реклама средств от импотенции, облысения, для сохранения молодости, прочие объявления, лотереи, катастрофы, скандалы и новости из Думы! Но главное не в этом. Это ж каждый день что-то писать надо, это ж надо, чтоб разносчикам-продавцам газет было о чем кричать на улицах! Как же не измениться народу, если вокруг столько перемен. Иностранцев с их заводами и акционерными обществами в стране море, грамотных с каждым годом больше на миллионы, для них и выходят все эти кричащие газеты – каждый день, на западный манер. И все это в патриархальной, самодержавной империи. А все вокруг строится, меняется, то железнодорожный бум, то крестьянское переселение, то японская война, то выборы депутатов. Ножницы!
Женька нахмурился:
– Это ты к чему ведешь? Типа как у нас теперь интернет и все в кредитах? И-и-и? – подозрительно попросил продолжить мысль Круглый, с легкой тревогой вспоминая пару собственных кредитов на машину и оборудование для автомастерской. Но Кобылкин мысль не продолжил. Продолжил царь.
– Господа, я рад, что вы хотя перестали быть столь строгими ко мне. Очень не хотелось бы, чтобы через сто лет моя любимая Россия оказалась в положении, в котором сейчас нахожусь я сам. К тому же бежать мне нельзя еще и по другой причине.
Братья уставились на царя, моментально вернувшись мыслями из своего будущего настоящего в свое нынешнее прошлое. И, как это у них иногда бывало в особо важные минуты, разом спросили:
– По какой причине?
– Я никому, даже Аликс, не говорил то, что скажу вам, – государь посмотрел на фотографию на столе. – Но, быть может, это поможет мне, или вам, если уж послал Господь мне потомков из будущей России… В общем, я с самого начала знал, что я стану последним императором, если не разгадаю одну тайну, а если не разгадаю, то должен буду искупить вину всего своего рода перед Господом нашим. – Николай перекрестился на икону. – Мы правили Святой Русью, помазывались на царство, имея за плечами грехи перед Богом. Один из них особенно мучительно терзал душу моего царственного предка…
Николай Второй, всемогущий самодержец бескрайней Российской Империи, единственной в мире территории, которая так и не уместилась в ложе западной цивилизации, но при этом не стала ее колонией, полуколонией или марионеточным режимом, – этот великий монарх сидел и рассказывал какую-то немыслимую, мистическую и страшную сказку своим непрошеным гостям. И чем дольше рассказывал, тем больше Круглому, несмотря на весь его практический склад ума, вспоминались страшные истории по ночам в спальнях пионерского лагеря, куда его отправляли каждое лето еще в советском детстве. Кобылкин, со своей привычкой находить всему логическое объяснение, по ходу рассказа сопоставлял известные ему факты с историей Николая и пытался найти нестыковки, доказывающие мифичность этой истории. Получалось не очень, и потом, было совершенно очевидно, что история происходила от такого же клио-пилота, как они, только не авантюриста, а настоящего старца, монаха, провидца. А дело было так.
В 1822 году Псков в очередной раз, проездом по пути в Ригу, посетил двоюродный прадед Николая Второго – Александр Благословенный. В эту поездку, наградив серебряным рублем каждого служивого из Ингерманландской роты, приветствовавших своего Государя, и поблагодарив местное начальство за достойное устроение дорог, он решил заехать в Печорский монастырь, в котором в то время подвизался известный старец Лазарь. Был этот старец уже совсем в годах, много лет не снимал с себя тяжелые железные вериги, целые дни и ночи проводил в молитве и даже однажды умер. Правда, потом – когда уже и братия к отпеванию подготовилась, и даже камень надгробный изготовлен был с датой смерти – ожил прямо в гробу.
И вот царственный блестящий либерал в молодости, масон, победитель самого Наполеона пришел к старцу-монаху, известному своею святостью. Александр в то время все чаще и дольше оставался один, будто что-то печалило и мучило его. Двор шептался, что тень отца, убиенного Павла Петровича, не дает покоя сыну, несмотря на все его молитвы. Царь на глазах становился другим, превращался из царственного либерала в православного мистика.
Более получаса он провел с глазу на глаз со старцем в келье. Никто не знал, о чем шел разговор, но многие видели, что император вышел в печали и слезах, а затем сразу уехал из монастыря.
