Утро прошло в усердных занятиях. Тесты и еще раз тесты, множество листков для заполнения. За партами сидели по одному. Вопросы были самые разные. Время от времени мы натыкались на завуалированные ловушки. Но большая часть вопросов касалась поведения в различных ситуациях. Что делать в том или ином случае? Следует ли уволить отличного, но нечестного бухгалтера или просто отчитать его? (Уволить: безнаказанный, он снова начнет мошенничать.) Следует ли подать жалобу в случае проявления непорядочности, даже если репутация фирмы пострадает от этого? (Да: рано или поздно все станет известно, и вас будут упрекать в инертности.) Стоит ли решать третейским судом непримиримые разногласия между бригадиром-расистом и работником-африканцем? (Уволить обоих; в случае конфликта не признавать ничью правоту: это предприятие, а не суд.) К концу третьей страницы я уже "уволил" человек десять. Ирония это или садизм: нас спрашивали, были ли основания для нашего собственного увольнения. Однако мы уже находились по ту сторону барьера, а со сменой позиции меняется и точка зрения.
Другие предлагаемые нам дилеммы были такого же сорта. Некоторые затрагивали частную жизнь и нравственность вообще, но большинство касалось проблем, с которыми на деле сталкивались предприятия. Мы могли отвечать "да" или "нет" либо обосновывать свой выбор. Очень трудных вопросов не было. Только надо было смотреть дальше кончика своего носа и просчитывать отдаленные последствия, а не думать лишь о немедленном урегулировании конфликта. Очень ловко они избегали вопросов о профсоюзах или политических партиях: кто-то обиженный мог бы передать эти документы прессе. Зато несколько невинных с виду вопросов относилось к национальной экономической политике. Твердая валюта или валюта неустойчивая, например. (Неустойчивая; только банки заинтересованы в твердой валюте, а я не собирался работать в банковской сфере.) Или еще: тридцатипятичасовая неделя: мы обязаны быть против, если только не искали постоянную работу в профсоюзе или министерстве. Впрочем, этот пункт не касался кадров вроде нас.
Конкуренты вокруг меня не очень-то напрягались. Никто не погружался в размышления, не смотрел задумчиво в окно, как это обычно происходит на экзаменах. Им хотелось показать, что все это для них очень легко и ответить можно быстро. Однако испытания не были ограничены во времени, и даже дель Рьеко вышел из кабинета, оставив нас под безобидным присмотром своего ассистента: никому не выгодно списывать у соседа.
Был у нас тест и на восприятие цвета, смысла которого я не понял. И наконец, на последней, чистой странице нам предлагалось свободно дать свою оценку. Я просто написал, что затруднительно давать общие ответы на конкретные вопросы.
В полдень упомянутый Жан-Клод собрал наши работы. В баре, где никто не позволил себе спиртного, Моран вступил в полемику с толстячком Эме Леруа. Темой был расизм. На его предприятии, утверждал он, восемьдесят процентов рабочих – выходцы из северной Африки. Если бы бригадир оказался расистом, то следовало либо прогнать его, либо нарваться на всеобщую забастовку. Леруа придирался к мелочам. По его мнению, каждый третий француз считал себя расистом, и убеждение здесь помогло бы лучше борьбы. Моран возразил, что убедить расиста все равно что сделать умным глупого. Никто не рискнул вмешаться в их спор.
Как и после экзамена, каждый собрался узнать, что об этом думают другие. Краснолицый здоровяк по фамилии Шаламон заявил, что было несколько никудышных вопросов и ни одного стоящего, так как речь всегда шла о ситуациях, которые слишком поздно исправлять.
– И все же я нашла очень личным вопрос о разводе, – сказала дама в свитере.
Мы сразу заключили, что она в разводе.
– А цвета! – воскликнул Хирш. – Они хотели знать, дальтоники мы или нет?
– Нет, тут кроется нечто более существенное, – возразил Пинетти. – Существуют даже врачи, которые лечат цветом. У вас ангина, они вас заставляют смотреть на синий цвет – и вы выздоравливаете.
– И помогает? – спросил Хирш.
Пинетти рассмеялся:
– Ну конечно же, нет.
– Вот разве если кто-то очень в это верит... – вмешался бородатый. – Если считать, что по меньшей мере треть болезней психосоматические, то при условии, что вы верите, вас излечит что угодно – отвар, Лурд, и почему бы не цвет?
– Да, но все это – шарлатанство! – возмутился Хирш.
– А астрология? – возразил Пинетти. – Несколько лет назад она отрицалась, а теперь вам говорят, что Юпитер для вас неудачно расположен.
Хирш повернулся к Лоранс Карре:
– Это правда? Мне не верится! Вы пользовались этим, отвечая за подбор кадров?
Она коротко ответила "нет", даже не удостоив его взгляда. Натали положила конец дискуссии, объявив, что обед подан.
Вторая половина дня оказалась намного интереснее. На этот раз дель Рьеко занимался нами лично.
