После нескольких таких утомительных месяцев его инстинкт экспериментатора и богиня Провидения объединились для его спасения. Он размышлял: «Мне по крайней мере удалось сохранить несколько выводков здоровых гусениц – если я буду кормить здоровых гусениц листьями тутового дерева, на которых побывали больные гусеницы, здоровые умрут?» Он попробовал, и здоровые гусеницы все умерли, но – путая все его карты – вместо того чтобы покрыться перечными пятнышками и медленно умирать в течение примерно двадцати пяти дней, как происходит с гусеницами, болеющими пебриной, – гусеницы его опыта свернулись и скончались через семьдесят два часа. Он был обескуражен и прекратил все опыты; его верные помощники беспокоились: почему он не продолжает эксперименты?
Наконец Жерне отправился севернее, чтобы изучить шелкопрядных гусениц Валансьена, и Пастер по какому-то наитию попросил его, чтобы он повторил там опыт с кормлением гусениц. У Жерне было несколько хороших выводков со здоровыми гусеницами. Жерне был убежден – чего бы там ни думал его руководитель, – что крошечные шарики на самом деле живые существа, паразиты, убийцы тутовых шелкопрядов. Он взял сорок здоровых гусениц и поместил их кормиться на хороших здоровых листьях тутового дерева, которыми никогда не питались больные животные. Двадцать семь из этих гусениц создали двадцать семь замечательных коконов, и не нашлось никаких шариков в бабочках, которые появились из них. Некоторых гусениц он покормил листьями, которыми питались больные шелкопряды, – и эти гусеницы стали чахнуть и умирать, они покрылись перечными пятнышками, и в их телах роились крошечные шарики. Он взял еще листьев, которыми кормились больные шелкопряды, и покормил ими несколько уже взрослых гусениц, готовых прясть коконы; гусеницы остались живы, сделали коконы, но бабочки, которые выбрались из коконов, несли в себе шарики, и гусеницы из их яиц оказались негодными. Жерне взволновали эти результаты – и он стал еще более взволнован, убедившись посредством микроскопа, что, когда гусеница умирает, шариков в ней становится еще больше…
Жерне поспешил рассказать обо всем Пастеру. «Это доказано! – воскликнул он. – Крохотные шарики живые – они паразиты! Они – то, что делает гусениц больными!»
Лишь через шесть месяцев Пастер окончательно убедился, что Жерне был прав, но когда он наконец разобрался в этом, то вернулся к своей работе и еще раз собрал Комитет. «Крохотные шарики не просто признак болезни, они – ее причина. Эти шарики живые, они размножаются, их становится очень много в каждой части тела бабочки. Мы ошиблись вот в чем: мы исследовали только небольшую часть бабочки, смотрели только под кожей живота – а должны были вскрыть и исследовать всю бабочку. Если мы в этом случае не находим шарики, то можем благополучно использовать отложенные яйца для выведения гусениц в следующем году!»
Комитет попробовал новую схему, и она сработала – в следующем году у них были прекрасные гусеницы, которые дали превосходный урожай шелка. Пастер, убедившись, что такие меры срабатывают, стал ездить по южным городкам и показывать фермерам, что надо удерживать их здоровых гусениц от какого-либо контакта с листьями, на которых побывали больные гусеницы. В самый разгар этой работы у него случилось кровоизлияние в мозг, и он чуть было не умер. Но когда он узнал, что после вести о его возможной смерти прервана из экономических соображений постройка его новой лаборатории, то разозлился и передумал умирать. Одна сторона у него навсегда осталась парализованной, но он продолжал работу, невзирая на этот физический недостаток. Вместо того чтобы по предписанию врачей оставаться в постели или ехать на берег моря, он, шатаясь и прихрамывая, плелся к поезду, отправляющемуся на юг, сердито ворча, что с его стороны было бы преступлением бросить работу спасения тутовых шелкопрядов, в то время как бедные люди умирают с голоду. Каждый француз, за исключением нескольких злопыхателей, называвших его «великолепным позером», восхвалял его и восхищался им.
Шесть лет боролся Пастер с болезнями тутовых шелкопрядов. Едва он справился с пебриной, как среди этих несчастных насекомых разразилась другая эпидемия, но эта проблема была ему уже знакома, и он нашел микроб этой новой болезни намного более быстро. И теперь уже слезы радости, а не горя были на лице старика Дюма, когда он благодарил своего дорогого ученика. А городской голова города Алеса предлагал даже воздвигнуть посреди города золотую статую великого Пастера.
Ему исполнилось уже сорок пять лет. Некоторое время он почивал на лаврах, устремив взор на одно из тех ярких, казавшихся нереальными, но всегда заключавших в себе известную долю истины видений, которые его поэтический дар делал для него доступными. Он перевел свои глаза художника с болезней тутовых шелкопрядов на горести человеческие, и… в ушах страдающего человечества прозвучал трубный глас надежды и спасения: «Если доктрина самопроизвольного зарождения жизни не верна, в чем я глубоко убежден, то во власти человека уничтожить все заразные болезни!»
