Когда мы приехали в Оленевку, там словно все вымерло. Самый обыкновенный южный поселок, впавший в зимнюю спячку, набирающий силы для следующего курортного сезона. Белый одноэтажный домик притаился в глубине сада, полностью отданного на откуп природе. В нашей половине были две маленькие комнаты, кухня, ванная и увитая диким виноградом веранда, где мы с удовольствием сидели летними вечерами, слушая пение цикад.
Я консультировал через интернет, писал статьи. Не бог весть какой заработок, но нам хватало – да и тратили не так уж и много. А потом вдруг и Тайра нашла себе занятие, приносившее пусть совсем небольшой, но все же доход. Она была в восторге уже только от того, что может сама зарабатывать, хотя бы на мороженое, которое обожала.
Началось все, когда ей захотелось порисовать. Море Тайра раньше никогда не видела и влюбилась в него с первого взгляда. Не считать же всерьез морем Финский залив. Рядом с поселком были такие виды, которые так и просились на холст или бумагу.
Тайра попробовала цветные карандаши, акварель, и, на мой взгляд, получалось очень даже хорошо. Но она была недовольна, сердилась и едва не плакала:
- Я вижу совсем по-другому. А получается… как будто руки не слушаются.
Мы гуляли у моря почти каждый день, а когда стало тепло, начали купаться. Как-то я взял с собой фотоаппарат – простенькую мыльницу. У меня в этом плане руки были вставлены не тем концом, и фотографировал я редко, чаще с телефона. А вот у Тайры неожиданно стали выходить потрясающие снимки. Вряд ли кто-то поверил бы, что автор новичок, да еще с самым примитивным девайсом. Особенно хорошо у нее получались морские виды. Казалось бы, что там снимать, вода и есть вода, но море на ее фотографиях завораживало, гипнотизировало. Словно взгляд существа из другого мира – да так ведь оно и было. На удачу, ни на что не рассчитывая, я загрузил ее фотографии на несколько стоков, и их вдруг начали покупать.
Ну а между нами все было прекрасно. Медовый месяц, растянувшийся на год. Нет, бывало, конечно, мы ссорились, но долго это не продолжалось. Тайра, обидевшись за что-то, молча уходила погулять. Я в это время злился, ругался вполголоса и пинал мебель. Потом успокаивался и ждал ее. Она возвращалась – как будто ничего и не было. Иногда я сам сердился на нее, но стоило посмотреть ей в глаза, и раздражение уходило.
Чем больше я узнавал ее, тем сильнее влюблялся. Наверно, до глупого, до смешного. Страшно было представить, что я мог не застрять тогда в пробке и не повернуть с трассы. А еще страшнее – что могу ее потерять. Я гнал от себя этот страх, но он не желал уходить, прятался, свернувшись колючим клубком, в самых дальних закоулках.
Он поднимал голову, когда время от времени я замечал ее потемневший взгляд, словно направленный вглубь себя, в свои невеселые мысли. И понимал, что сейчас она далеко отсюда, что какая-то часть ее души навсегда осталась там, недоступная для меня.
- Скажи, - спросил я однажды, оборвав вопрос на полуслове, - если бы вдруг появилась возможность вернуться?..
- Нет, - Тайра покачала головой, накручивая на палец прядь отросших рыжих волос. – Куда я без тебя? А тебе там было бы хуже, чем мне здесь.
Пожалуй, это был единственный случай, когда она невольно призналась, что ей плохо в нашем мире. А я? Смог бы оставить все – ради нее? Отказаться от привычной жизни, окунуться в чужую и – я не сомневался – неприятную действительность? Ответа на этот вопрос у меня не было. Конечно, если б он встал ребром, как единственная возможность быть с ней, вряд ли бы я раздумывал. Но добровольно?
Я гнал от себя подобные мысли. К чему об этом думать?
Впрочем, я вообще старался не думать о будущем. Нам было хорошо – но мы оба понимали: это временное. Такая жизнь годится для пенсионеров: домик у теплого моря, пусть даже и не свой собственный, необременительная работа, воспоминания о бурном прошлом. Приятный последний отрезок жизни. Но для нас? Впереди была еще длинная дорога, и она терялась в тумане.
Каждое утро я продолжал просматривать питерские полицейские сводки в закрытом канале. Это стало привычной рутиной, как зарядка, душ и кофе за завтраком. И уже почти смирился с тем, что Лазич – так Маринин муж значился в паспорте – бессмертен. Выходит, хочешь не хочешь, а задуматься придется.
Возвращаться в Питер в надежде, что нас не найдут? Прошел уже почти год, если и искали, то обломались. Все концы обрублены, единственная ниточка – дача, но и она ведет в никуда. Или поехать в Москву – чтобы свести случайности к минимуму? Не лежала у меня к ней душа, но чего не сделаешь ради спокойствия?
- Не знаю, Андрей, - ответила на мои рассуждения Тайра. – Я толком привыкнуть еще не успела. Для меня, наверно, все равно, что Петербург, что Москва. По мне – так и дальше бы здесь жить, но я понимаю, это не для тебя.
Мы решили провести в Крыму еще одну зиму и вернуться к этому вопросу весной. Но он решился сам собой. Так со мной бывало уже не раз: стоило отпустить проблему, и словно кто-то брал ее на себя.
