— Ах, конечно… Человеческие правила на Древних не распространяются? Тогда расшнуровывайте колет.
Гербовый дворянин, опоясанный рыцарь, из богачей — в этом сомнений не оставалось. Молод, около двадцати пяти лет или немногим старше. Отлично сложен. На лице и руках нет оспенных отметин. Оружие и одежда баснословно дорогие, изготовлены наилучшими мастерами — меч и кинжал с швейцарскими клеймами, известный каждому ценителю цех кантона Тургау с двумя львами в геральдическом щите.
Баварец? Швейцарец? Сакс?
Вряд ли — герб на колете французский, золотая сломанная стрела в лазурном поле, кажется это символ одного из небольших владений в Иль–де Франс.
— Скверно, — бурчал Рауль. — Очень скверно… В сознание не приходит. Недоумеваю, как он еще жив — горячка пожирает человека изнутри… Мадам Матильда, прикажите Одону принести лёд, обтереть и приложить к пяткам! Рубашку и брэ срезать!
— Посмотрите, — вдова Верене, без лишнего смущения обследовавшая кошель и пояс страждущего протянула Раулю сложенные вшестеро пергаменты. — Наверное, можно узнать как зовут…
— Жалованная грамота, — мэтр быстро просмотрел документы. — Вероятно дана его отцу, датирована 1307 годом. Ого! За подписью короля Филиппа Красивого и канцлера Ногарэ! Баронство Фременкур — точно, вспомнил, герб совпадает. Рекомендательное письмо от сенешаля Карла д’Эврё, графа Ангулемского, дано Жану де Партене, барону де Фременкур нынешней зимой… Отлично, теперь хотя бы знаем, кто он такой. Денег много?
— Ливров сорок. Куронндоры турский чеканки, золото. — быстро ответила ореада пошарив в кошельке. Не преминула поддеть Рауля: — Боитесь, что не заплатит за услуги?
— Да бросьте, — раздраженно дернул плечом мэтр. — Золото — знак статуса и ничего более. Не думаю, что оно пригодится господину барону нынешним же вечером. Пойдет так дальше — скончается от разлива горячей желчи до заката. Странно — хрипов при дыхании нет, значит это не воспаление пневмы. Живот мягкий, ран с нагноением я не наблюдаю, кожа чистая, без герпеса. Отчего столь ужасающий жар?
Нож ореады рассек шелковую рубаху его баронской милости по шву до подмышек. Лоскутья полетели на пол.
— Ни единой вошки на белье или в волосах, — добавила вдова Верене. — Блюдет себя.
— Вы наблюдательны, мадам. Давайте–ка вот что попробуем…
Колдовать при ореаде можно невозбранно: не испугается и в инквизицию с доносом не побежит. Да что нам инквизиция? Сам причастен к Трибуналу.
Омыть руки в настое ромашки. Выбрать из числа амулетов «Аdversus incendia» противостоящий жару.
— Ejice flammas a corpore… — прозвучали первые слова древнего заклятья, применявшегося еще Гиппократом. Ореада снисходительно усмехнулась — магия людей казалась Древним нелепой и слабенькой. — Veniat benedictus frigida!
Не действует. Надо же, апотропей не отозвался на заклинание! Почему?
— Противодействуешь тому, что неподвластно магии, — шепотом подсказала мадам Верене. — Так случается.
— Сами не попробуете? — язвительно предложил Рауль.
— Не могу. Вы — другая раса. Плохо пахнет, мэтр. Смерть.
— Он умирает?
— Он сам? Не знаю. Он всего лишь несет в себе смерть.
— Постойте… — опомнился мэтр. — Вами сказано: «неподвластно магии». Отчего?
— Не знаю, — повторила ореада. — В прежние времена я такого не видела никогда. А живу я гораздо дольше тебя, смертный.
— Положение, — расстроено сказал Рауль. — Как теперь поступить?
— Если вам надо уйти — идите. Я присмотрю. Только скажите, что надо делать.
— Обтирать льдом и уксусом каждые две кварты, пока лихорадка не уймется. Уксус найдете в подвале, в лаборатории, целый кувшин. Очнется, — в чем я сомневаюсь, — напоить отваром зверобоя с бузиной и липовым цветом. Добавить мед и красное вино. Судя по дыханию и цвету кожи, — пальцы на руках и ногах не синеют, — это еще не agonia, но близко к тому…
* * *
Брат Михаил Овернский заинтересовался сообщением о смертельно больном бароне де Фременкур лишь постольку поскольку — посоветовал вечером перевезти его к лечебницу при монастыре святого Франциска и забыть навсегда. Лихорадка? Это бывает. Весна такая холодная, что застудиться может любой.
— Не желаете ли прогуляться со мной в Речную башню, мэтр? Обещаю много интересностей, — сказал преподобный, выслушав Рауля. — Поговорим с прямым свидетелем.
— Слуга Одилона, сеньора де Вермель, о котором вы упоминали накануне?
— Слуга? Не совсем точно. Вернее прозвучит слово «экюйе», оруженосец. Вас чужая боль не раздражает? Не взывает к ненужному сейчас состраданию?.. Вот и чудесно.
Старинную аррасскую тюрьму Рауль терпеть не мог — устоявшийся болотный запах, невыносимый холод, темнота прорежаемая блекло–желтыми язычками пламени факелов и коптящих масляных ламп наводили смертную тоску. Эдакое преддверие ада без малейшего проблеска надежды и веры в искупление.
Но хочешь не хочешь, а идти надо — кажется, после нескончаемой череды неудач следствие вышло на верный путь.
