Между прочим Жан де Партене признался, что верует во Иисуса Христа, пускай и отправляет «Восточный» или византийский обряд. Брат Михаил утром от этого факта беспечно отмахнулся и настоял, чтобы барон все–таки кратко исповедался и принял причастие — не помешает, а Церковь Константинопольская хоть и раскольничья, но создана апостолами и в ересь не впала. Так что давайте сын мой, кайтесь — я православных уже исповедовал в Сербии, и ничего, спаслись…
Откуда знаю, что спаслись?
Оттуда.
Доминиканец небрежно ткнул пальцем в потолок.
…А вы Рауль прогуляйтесь пока за дверь: таинство как–никак.
Спустя кварту брат Михаил вышел из помещения аптеки задумчивым, но приободренным. Тогда–то и было дано распоряжение ничего от мессира барона не скрывать.
… — О чем задумались маэстро, на середине нотной строчки? — размышления Рауля прервал голос его милости. Пальцы делали свое дело почти без участия разума: раздвинуть рану, вычистить от остатков гноя, промыть, поставить новый дренаж. Как славно, уже и не подкравливает, а выделения прозрачные: зараза исчезает буквально на глазах! — Не обращайте внимания, это первая строфа из сонета малоизвестного, но очень хорошего стихотворца грядущих времен. Вы чем–то озабочены, мессир Ознар.
— Вскоре начнут звонить Повечерие, — мэтр покосился на едва приоткрытые ставни аптеки. Смеркалось, тусклый свет пасмурного дня сменялся траурным пурпуром надвигавшейся тьмы. — Жди гостей.
— Трость в доме найдется? — деловито осведомился барон. — Двигаться мне пока трудно, но я смогу спуститься в подвал. Хотелось бы послушать откровения комтура де Лангра. У меня есть отдельный счет к храмовникам. Хотелось бы его оплатить и закрыть.
В глазах Жана де Партене сверкнула льдисто–голубая, холодная–прехолодная искорка. Страшная искорка, нечеловеческая.
— Вам–то что они сделали, сударь? — искренне удивился Рауль, сделав вид, будто не заметил синеватого огонька в зрачках барона. Магией, впрочем, тут и не пахло: некая внутренняя, неизвестная мэтру сила.
— Из–за них мне пришлось убить старого и проверенного друга. Не думайте, мэтр Ознар, что Дороги ведут только в Аррас. Однажды они привели меня в подвалы парижского Тампля. Векселя доселе не оплачены.
— Не дергайтесь, — Рауль легонько ткнул локтем в грудь его милости, пытаясь не выказать собственного волнения. — У меня ланцет в руках, а рядом бедренная становая жила! Ваша, между прочим! Еще полдюйма и векселя пришлось бы передавать наследникам!
Барон угрюмо замолчал и до окончания перевязки не произнес ни слова.
* * *
Черная крытая повозка остановилась не на Иерусалимской, а на улице Сен–Обер, с которой был еще один вход в дом. Арриго ди Джессо спрыгнул с козел, постучал как условлено — тук–тук, тук.
Дверь приоткрылась, на пороге стоял Рауль со свечой в руке.
— Привезли?
— Да, да, — нетерпеливо сказал Арриго. — Быстрее, никто не должен заметить!
Любезничать с Сигфруа де Лангром не стали: руки комтура связаны за спиной, на голове грубый холщовый мешок. Судя по недовольному мычанию, рот заткнут кляпом.
Не задохнулся бы — именно в этом смысле мэтр и высказался.
— Не учите меня обращению с пленниками, — огрызнулся сицилиец. — Первый раз, что ли? Куда вести, показывайте!
Подвал был ярко освещен — свечи, лампы с серебряными отражателями–зеркальцами. Братья ди Джессо молча кивнули барону де Фременкур, не выказав удивления его присутствию: преподобный наверняка оповестил. Ролло фон Тергенау остался наверху, в аптеке, ждать брата Михаила.
Де Лангра усадили на тяжелый деревянный стул, приткнули в угол. Танкред ди Джессо взял принесенную с собой сумку, подошел к одному из пустующих столов и начал раскладывать инструменты, способные довести до сердечного приступа любого гуманиста и филантропа.
Господин барон поглядывал с интересом и пониманием — видимо был знаком с устрашающим набором железяк, призванных развязать язык самому неразговорчивому упрямцу.
— Его преподобие задерживается, — говорил Раулю бедный и явно встревоженный Арриго. — Неблагочиние в монастыре францисканцев, его срочно вызвали в обитель… В городе неспокойно, мэтр. Что–то происходит. Что–то очень нехорошее.
Рауль промолчал. Причина беспокойства дона Арриго очевидна: с годами у наемников вырабатывается чутье на опасность будто у матерущих волков, способных уйти от самого опытного и настойчивого охотника. Братья–миряне не могли не заметить пугающих изменений в Аррасе, начавшихся ко второй половине дня — пока ничего явного, признаки грядущего апокалипсиса еще туманны, но столица графства словно бы погружается во мглу, из которой нет и не будет возврата.
В осязаемую, вязкую мглу небытия.
Жутко представить, что готовит городу наступающая ночь.
— Хотел бы пожелать всем присутствующим доброго вечера, но язык не поворачивается, — брат Михаил объявился две кварты спустя, в сопровождении неизменного Жака. — Прошу простить мэтр: я и брятья–миряне вынуждены избрать ваш дом временным пристанищем. Возвращаться в коллегиату невозможно.
