Ну, а еще две истины из тех, что я себе к пятидесятилетию вывел: «учиться поздно», в смысле можно в своем деле совершенствоваться, конечно и обязательно, а так как на флоте: «поворот все вдруг» — рискованно. И последняя: «все — сейчас и много — сезон кончается!»
Эти две истины я как-нибудь в другой раз проиллюстрирую. Очень даже легко. Я же их не с потолка взял, а, можно сказать, из жизненных наблюдений, да и на собственном примере выстрадал. Так что у меня к ним примеров — масса!
Две истории очень похожи по фабуле, то есть по чередованию событий, и по сюжету — по внутренней идеологии, по мотивации и сверхзадаче — похожи, но не идентичны! Это я специально как бы научного тумана напускаю, во-первых, чтобы лишний раз напомнить, что по образованию я — театровед и в свое время выучил много иностранных слов. Правда, они мне никогда так и не пригодились... А во-вторых, чтобы, сам факт объявления человека «покойником» не расстраивал. Мало ли что! С каждым может случиться!
Первый послевоенный роман о мирной жизни сразу стал бестселлером, потому что все писали о войне. А это — история музыканта. Он стал известен, популярен, далее его споили приятели, и он почти совсем пропал, но нашел в себе силы, опомнился и вернулся в нормальную жизнь. Так тот роман и назывался — «Возвращение в жизнь» или что-то в этом роде.
Удивительно, но роман оказался провидческим, поскольку писатель повторил путь своего героя. Стал жутко известным, популярным, тут же обзавелся приятелями и собутыльниками. Они его, как в романе, быстренько споили, и он пропал для всей ленинградской общественности. Пропавши, опомнился, бросил пить и вернулся в жизнь.
А вернувшись, отправился по местам «боевой славы» . Таких мест в Ленинграде существовало немного. Одно из них — на углу Итальянской, тогда улицы товарища Ракова, и Садовой, сбоку-припеку от ресторана (тогда — «Баку», ныне — «Шанхай»). Тут стоили столики и разрешалось употреблять распивочно. Здесь-то, собственно, писателя и споили.
Компания его собутыльников, отчасти поредевшая, отчасти пополнившая свои ряды новыми борцами с алкоголем, с большим трудом узнала товарища. А узнав, чуть не разбежалась, поскольку приняла его за привидение.
— Покойник! Ты же помер! Мы же по тебе поминки справили! Очень даже торжественно.
Уныло поплелся непьющий теперь писатель из злачного места в полном расстройстве (каково о себе услышать, что ты помер!) по улице имени товарища Ракова и забрел в театр имени Веры Федоровны Комиссаржевской, где поведал свои расстройства артисту Боярскому, не Д’Артаньяну — Михаилу, а его родному дяде — Николаю — непревзойденному Кащею бессмертному из нескольких детских спектаклей.
И вдруг Боярский пал перед писателем на колени и, пустив слезу по длинному благородному хрящеватому носу, всепокаялся:
—Убей меня! Прокляни и презирай! Это я сказал, что ты помер... Положение было безвыходное. В долг уже никто не давал, и вокруг ни одной знакомой рожи.
Томимый страшною похмельною жаждой, дядя Коля Боярский, без копейки денег, зашел «на авось» в угловую распивочную. И там, изнемогая от вида выпивающих людей и запаха спиртного, замечательный артист увидел бессмертную компанию, в коей неоднократно встречал писателя времен его бури и натиска, выпивки и закуски и выпивки без закуски. Но как к ним приклеиться? Вот тогда-то артиста и осенило! Не беда, что он не представлен ни одному из писательских собутыльников! Мгновенно в воспаленном мозгу появился повод для знакомства. Своим трагическим сипловатым голосом он сообщил печальным собутыльникам о кончине их дорогого друга и знаменитого, на некоторое время, писателя. Вот тут и состоялись поминки, плавно затянувшиеся на несколько дней.
— Пойми и прости, если можешь...
Писатель вспомнил свое недавнее, но преодоленное прошлое, понял и простил.
Все народы — гордые! Гордые индейцы! Гордые кавказцы! Гордые сибиряки... Про гордых «сыном Израиля» — вообще молчу. Нет, действительно! Возьмите название любого народа из справочника, при-ставьте прилагательное «гордые» и прозвучит! Гордые вабмарбегомцы! Гордые тудысюдыходимцы! Все равно звучит, хотя таких и нету! А уж что говорить о гордых донских казаках! У-у-у-у! Тут — вообще! Не подступись! Сам —- такой!
Но мои земляки еще и затейливо мстительные.
