И жизнь налаженная, быт. Повара, врачи, радиостанция. Самолёты прилетали с Большой Земли. Аэродромы для них готовили. «Кукурузники», Ан-2. Тры-ы-ы-ы-к! Похоже на швейную машинку «Зингер». Стрекочет над лесочком. Двигатель выключит и над деревьями плавно, птицей. Тихо, не слышно его. Кострами укажем, куда садиться. Раненых отправляли, детей, письма в обе стороны передавали. Фашисты не могли контролировать это дело. Такие площади огромные. Бригада – четыре отряда. К кому он летит? И лагерь основной, а ещё и запасной, на случай скрытного исчезновения – мало ли, отступать придётся. И там всё подготовлено: землянки, дрова, коммуникации, связь. Замаскировано всё. Не то, что мы на задании, как придётся. Думаю, и сейчас что-то сохранилось. Только подправить слегка.
Разведка работала отлично! Всегда знали, где фашисты в данный момент, сколько их, чертей, что задумали, какие у них планы. Агентурная сеть. Рисковали жизнью, ясно, но вот не помню, чтобы провал или кто-то попался. Грамотно работали. Живут, работают, а связь имеют с отрядами. Моментально всё известно, быстро передали информацию.
Мы-то постоянно в походе, группа подрывников. Так все и сохранились, все живые, не раненые. Чуткие, ловкие. Как звери лесные. Притопали в отряд, рапорт отдал командир группы, дня два-три отоспались и снова по лесам. На несколько недель, может, месяц. Скрытно передвигаемся. Вынюхиваем, бродим. Лес стал родной. Всё примечали – как веточка лежит, листочек не обломан ли, крик чей там долетел, хруст. Или показалось? Мозг реагировал мгновенно. Всякое бывало. Я дважды хотел командира отряда застрелить. И всё не получалось.
– Командира? Вот тебе на! Да как же это?
– Молодой такой, прыткий! Вася Вараксов.
– За что?
Послали нас зимой за линию фронта. Мне тогда уже было восемнадцать. Пополнить боезапас. Тол, аммонал – сорок кило, мины – по восемьсот пятьдесят грамм, десять штук в ящике, да ящик сам по себе добротный, тоже вес немалый имеет, патроны, пять тысяч, автоматные, ПТР – ружьё противотанковое. Полный мешок. Винтовка трёхлинейка – тринадцать с половиной кило. Автоматы только у комсостава. Ну, туда-то мы лихо проскочили. Назад двинули, а немцы учуяли, обстрел сильный начался. Разбились мы на две группы. Снег, груз тяжёлый, вязнем, я проваливаюсь до горла. Кинулись все помогать мне, а про одного-то в суматохе и забыли. Старшим группы был мой брат двоюродный. Меня, значит, перетащили в расположение отряда. Доложили, мол, прибыли. А ещё один где? – спрашивает командир. А мы в горячке-то и порастерялись. Давай назад. Пока туда-сюда ползали, видно, фрицы тоже местность прочесали, но он парень опытный был, спрятался грамотно, не обнаружили его враги. Мы и сами-то с трудом нашли, едва откопали. Вернулись в отряд, отец баню стопил. Бельё чистое приготовил, – Дед глаза зажмурил. – Хорошо! Командир отдаёт приказ – расстрелять старшего группы за халатность при выполнении задания. Увели в лес, расстреляли. Я тогда озлился страшно! Просто до невозможности дышать! Ну, думаю, убью командира! Веришь? Начал тихо готовиться. Пару раз точно на него выходил, уже и целился, щурился, с пистолетом, но что-то мешало всякий раз. То ветка качнётся, прицел нарушит, то пройдёт кто-то невдалеке. Потом уже решил – ну не везёт. Так и оставил свою затею.
– Жалеешь?
– А нисколечко! Может, убил бы, дак больше б жалел. И под статью бы попал, меня бы расстреляли. Уж точно бы тогда не жалел. А что счас мусолить, бы да кабы. Дураки были. Лезли под пули. А вот меня ни разу… даже не царапнуло. И вся семья жива осталась, сохранилась. Отец, мама, две сестры.
Линию фронта тогда прошли, нас человек встретил, в в воинские склады. Там – мать честная! Всего навалом! Толу, аммоналу. А у нас всегда этого не хватало. Бомбы, снаряды находили неразорвавшиеся, выплавляли, готовили взрывчатку сами.
– А какая между ними разница?
– Видишь, тол, он осколки гонит вверх. Шашки по 200, 400 грамм. Как мыло, в брусках. Жёлтый такой. Даже народ дурили – продавали как мыло хозяйственное. Откуда же мирные люди, женшыны знают? Ну, вот одной шашки, 200 граммов, хватало, чтобы столб связи подорвать, к примеру. Взрыватель, капсюль и ба-а-бах! Самое страшное, конечно, аммонал. Порошок такой серый. Как мука плохая. Ядовитый. А я-то не знал. Кладовщик отвернулся, а я по-тихому давай в карманы порошок-то этот пихать! Радуюсь на дурницу. Загрузились, ушли, а порошок прожёг материю насквозь, карманы, до кожи, до ожога. Зима, тело голое вылезло из прорех, а мы в снегу бузыкаемся, ползаем.
