Новых машин было пять или шесть, летали на них самые лучшие пилоты: полковник Афонин, командиры полков, эскадрилий, – летал с ними и недавно назначенный комиссаром эскадрильи капитан Радкевич.
Я попросил разрешения у командира дивизии наблюдать эти полеты.
– Вам будет удобно сидеть на командном пункте. Там отделение руководителя полета и большая стеклянная комната для участников. Есть столик, и вы будете сидеть за ним.
В десятом часу вечера я подошел к штабу и отсюда мы поехали на аэродром. К радости своей, в стеклянной комнате, кроме местных летчиков, увидел и всю пятерку во главе с Воронцовым. Тут хотя и собралось много людей, но сохранялась тишина; не было того гомона, который обыкновенно возникает при встрече нескольких человек. Воронцов сидел за маленьким столиком поближе к двери, из-за которой доносились четкие команды руководителя полетов. Им был командир дивизии полковник Афонин. У прозрачной стены, обращенной к взлетно-посадочной полосе, установлен экран и на нем летают, а точнее сказать, медленно передвигаются взад-вперед, влево-вправо светлячки; это самолеты, выполняющие пилотаж в зоне. Чаще всего их два, но руководитель полета дает команду на взлет третьему, и тогда мы видим, как он появляется на экране и направляется в зону. Я скоро заметил, что светлячки меняются в размерах – то один из них уменьшается, а другой увеличивается, а то вдруг все три принимают одинаковый размер и некоторое время его не меняют. Подполковник Петраш, сидевший возле меня, объяснил: размер светящейся точки зависит от высоты полета и расстояния. Вон, смотрите, правый стал удаляться: он сейчас пошел на боевой разворот и уменьшается.
Петраш посмотрел на бумажку с каким-то чертежом и пояснил:
– Это майор Радкевич, он сейчас атакует командира третьего полка. – И, помолчав, добавил: – Очень сильный летчик, этот командир полка.
– А Радкевич? – спросил я неумеренно громко, подбиваемый своим интересом.
– Радкевича я не знаю. Ничего не слышал о нем.
Однако не прошло и минуты, как мы о нем услышали. Взглянувший на часы Воронцов с восхищением проговорил:
– Ничего себе! Уже закончил боевой разворот и ястребом пошел в атаку.
Другой полковник из золотой пятерки заметил:
– Радкевич набрал большой запас высоты.
Петраш пояснил:
– Вы поняли, в чем дело? Высота позволяет разогнать скорость. Сейчас последует атака.
Летчик, сидевший ко мне спиной, негромко проговорил:
– Хитрец, этот Радкевич! Всегда запасается высотой.
Молодой капитан, его сосед, заметил:
– Командир полка сейчас закрутит петельку и окажется в хвосте у вашего хитреца.
Но командир полка петельку не закрутил, видно, старые фигуры, характерные для винтовой авиации, не годились для самолетов с «бешеными» скоростями. Светящаяся точка его самолета медленно отклонялась в сторону от падающего на него истребителя. И что у них произошло в следующую минуту, мне, к сожалению, было непонятно. Я только видел, как покачал головой Воронцов и негромко произнес:
– Ну и ну! Молодец Радкевич!
В блокноте своем я записал: «Спросить у Воронцова, как же завершился бой Радкевича с командиром полка?».
Потом одна звездочка отделилась и стала увеличиваться в размерах.
– Пошел на посадку, – сказал Петраш.
Через две-три минуты раздался мощный гул и на освещенную двумя дорожками фонарей посадочную полосу из темноты ночи свалился огнедышащий самолет. Из-под колес вырвались густые снопы огней. И как только самолет свернул куда-то в ночь, на старт вырулил и пошел на взлет новый истребитель. Кто-то сказал:
– Капитан Касьянов на семерке. На ней ночью еще не ходили.
Сидевший рядом с Петрашом майор пояснил:
– Касьянов – командир звена, самый молодой из нынешней смены.
Скоро его самолет превратился в звездочку, пошел на сближение с двумя, летавшими в правом углу экрана, но через пять-шесть секунд пропал. Кто-то испуганно воскликнул:
– Ой, братцы!
И воцарилась тишина, – такая тишина, что, казалось, в большой стеклянной кабине сидят тени, а не живые люди.
Громко, отчетливо и тревожно окликал воздушное пространство руководитель полета:
– Маяк! Маяк! Что случилось?
Среди шума и треска радиопомех раздался глухой голос:
– Я видел пламя.
И другой голос:
– Я тоже видел. Похоже на взрыв.
И – тишина. Теперь уже совсем гробовая. Мне казалось, я слышал дыхание своего соседа Петраша. Руководитель полета громче обычного вопрошал:
– Маяк! Маяк! Отзовитесь. Мы вас не слышим.
Воздушный океан хранил свою тайну. Потом один за другим приземлились два самолета. И ушли в сторону, в ночь. И там замолкли. Теперь тишина воцарилась на всем аэродроме. И в целом мире. И долго еще люди в обеих кабинах не решались малейшим движением нарушить тишину. Потом из малой кабины вышел командир дивизии, глухо, не своим голосом проговорил:
– Будем ждать.
Радист, оставленный у пульта руководителя полета, продолжал пытать воздушный океан:
– Маяк! Маяк! Маяк!… Мы вас не слышим.
Маяк не отзывался. Полковник Афонин вернулся на свое место. Теперь уже два голоса продолжали пытать воздушную стихию, но она упорно молчала.
