Неуютно и неспокойно было нашей единственной девушке Оле Каримовой. Куда бы она ни села, к ней приставали, мешали слушать. И она пересаживалась со стола на стол. Наконец, однажды пришла к нам и села на свободное место. На перемене Сергованцев мне сказал:
– Кто её просил? Мне это не нравится.
– Она хорошая. Тебе должно быть приятно, что она выбрала тебя соседом.
– Чего ж тут приятного! Ни в носу поковырять, ни почесаться. Нет, я сбегу от вас.
– Беги. Нам будет свободней.
Сергованцев никуда не сбежал, скоро он привык к своей соседке и стал ей мешать, как до этого мешал мне. Она просила не мешать, фыркала на него, но он продолжал егозить. Я думал, Ольга уйдёт и от нас, но однажды мы пришли на занятие, а она сидит посредине стола – на месте Сергованцева.
Вошёл Николай и остановился удивлённый:
– О! Она уже на моём месте! Садись на своё.
Ольга и глазом не повела. Сидит. Николай – ко мне:
– Иван! Скажи ты ей! Это же разбой.
– Садись рядом с ней. Какая тебе разница? Наконец, будь джентльменом. Ольга же – дама. Ну, если ей так захотелось. Мне, например, очень приятно, когда она сидит со мной рядом.
– Ему приятно, а я должен торчать тут на отшибе. Да какая же она дама? – ворчал Сергованцев, но, впрочем, на крайнее место сел. В этом порядке мы просидели все пять лет.
На последнем уроке произошло событие, потрясшее институт и ставшее известным далеко за его стенами. На втором или третьем уроке к нам пришла тревожная весть: где-то в Московском или Ленинградском, а может, в Новосибирском университете, – я сейчас этого не помню, – студенты отказались слушать профессора, читающего курс истории Коммунистической партии. И даже будто бы силой выставили его за дверь. То было время, когда Хрущёв крушил все сталинские порядки, в городах сбрасывали с пьедесталов памятники «вождя народов», до небес поднимался авторитет эренбургов, шостаковичей, – евреи визжали от радости, кричали на всех перекрёстках о наступлении «оттепели». И студенческая молодёжь, болезненно чуткая ко всяким новациям, высоко поднимала голову навстречу переменам. Русские парни и девушки не понимали, что послабления делались евреям, – это им, прежде всего, мешала железная строгость Сталина, власть партии, не дававшая им разгуляться. Если говорить образно: в костёр медленно ползущей на Русь еврейской власти плеснули бензин и змея эта поползла быстрее. Вздыбила шерсть космополитическая шваль всех сортов, называвшая себя интеллигенцией и крушившая русскую культуру; озверела еврейская молодёжь.
В аудиторию вошёл профессор, читавший нам курс истории партии, Водолагин Михаил Александрович. Во время войны он был вторым секретарём Сталинградского обкома партии и, когда к городу подходили немцы, его назначили командиром сталинградского ополчения. Вместе с рабочими он был в окопах, потерял руку, – мы его очень уважали и гордились, что нам преподаёт такой человек.
Профессор взошёл на кафедру, но студенты не садятся. Он в недоумении обвёл их ряды. Я сосчитал: сидело всего семь человек, остальные двадцать три стояли.
– В чём дело? Почему вы не садитесь? – спросил профессор.
Студенты загалдели. Из кучки с левой стороны – там разместились переводчики, которых Россельс «собирал в Прибалтике по квартирам», они все были евреи, – оттуда раздались резкие голоса:
– Не надо нам ваших лекций! И курс истории партии мы слушать не желаем.
И как только они это сказали, все смолкли. В аудитории наступила тишина, которую я ни разу не слышал. Её нарушил спокойный, но властный и уверенный голос Водолагина:
– Об этом вы скажете в ректорате, а сейчас садитесь.
И тут аудитория взорвалась:
– Жене своей читайте эти лекции! Уходите! Мы знать не желаем о партии палачей, убийц и мучителей!..
Кто-то завизжал не мужским голосом:
– Что с ним церемониться! Вышвырнем его за дверь!
И другой голос:
– В окно его!
И переводчики стали выходить из-за столов, двинулись к профессору. За ними все остальные. Но тут из среднего ряда столов выскочил невысокий, сбитый как боксёр, Вадим Шишов, бывший офицер Балтфлота.
– Фронтовики! Полундра!..
Схватил два стула и вскочил на преподавательский стол.
– Ну, жидовская падла! Подходи!
Я тоже подхватил два стула и двинулся к нему. За мной устремился Костя Евграфов, командир взвода миномётчиков, за нами Сергованцев и ещё трое парней. Мы все вскочили на первые столы, подняв над головой стулья. Стояли, как чугунная скульптурная группа, и, мне казалось, гулко бились наши сердца.
Бузотёры смолкли, стали садиться. И через минуту аудитория стихла, точно вымерла. По праву старшего, – я же был капитан! – я и своим подал команду:
– По местам!
