Но в комнате никого нет. Я оглядываюсь. Может, он в коридоре? Иду к двери. А он смеется:
– Да не ищи, все равно не найдешь. Садись на диван, я на тебя посмотрю. Да, брат, ты повзрослел, конечно. Но вообще ничего! Неплохо выглядишь для своих лет. Не очень разжирел, вот что главное…
Голос как будто с потолка. Я говорю:
– А ты-то где? Куда ты спрятался?
– А я, – говорит он, – обрел бессмертие и вечность. Я теперь бесплотный дух, я все вижу, все слышу, все соображаю. Одно противно, – он вздохнул. – Я ничего не чувствую. Потрогать ничего не могу. Обнять никого не могу. Вот хочется тебе руку пожать, похлопать по плечу – и никак.
– Почему?
– Я же бесплотный…
– Беда, – говорю.
– Зато вечный! – говорит он. – Есть не надо, пить тоже. Ничего прочего не надо. Шмотки не нужны. Очень выгодно так жить. Но жутко скучно.
– Слушай, – говорю. – Я же не знал, что такие дела. Я бы пообедал, если бы знал. Так-то я думал, что к старому другу в гости иду. Вот коньяк принес. А у тебя, значит, никакой закуски?
Он говорит – вернее, голос его говорит:
– У меня в шкафу лежит пельмень. Один. Уже вареный. Ты не бойся, этот шкаф теперь как холодильник. А этот пельмень – он вечный. Ты его съешь, а он снова на месте. Хоть триллион раз. Так что наливай себе коньяк и закусывай пельменем.
– А ты?
– А я, как говорится, мысленно вместе!
Открываю шкаф. Там холодно, правда. На фарфоровой тарелке лежит большой красиво вылепленный пельмень типа равиоло.
Мой друг говорит откуда-то сверху:
– Только имей в виду:
– Не совсем, – говорю. – Как это?
–
– Да ну, не надо, – говорю.
– Значит, будешь коньяк без закуски? Ну-ну. Поглядим, сколько осилишь.
– Вообще не буду, – говорю. – Мне надоели твои фокусы!
– И мне твои – тоже!
Видно, не судьба нам снова дружить.
Дом, большой деревянный деревенский дом с просторным крыльцом, на самом краю поселка.
– Раньше это был рыбацкий поселок, – объясняет хозяин дома, – а сейчас три четверти домов купили городские, под дачи. Местных осталось совсем мало. Вот, держи, возьмешь с собой в Москву!
Он протягивает мне двух небольших, с сигаретную пачку каждая, черепах. Черепахи завернуты в мокрую тряпку. Они шевелят лапками.
– Зачем они мне? А они не подохнут в дороге?
– Что ты! Они в мокрой тряпке полгода проживут. Надо же привезти сувенир из Аргентины! Настоящие аргентинские черепахи, ты что!
Я соглашаюсь, кладу черепах в портфель.
– А теперь пошли ловить устриц! – говорит он.
Мы спускаемся к морю по огромному проему в дюнах. Под ногами песок, поросший редкой и жесткой травой. Какие-то щепки, корье, сучки. Надо идти осторожно. По бокам растут, нависая, огромные деревья, вроде сосен, но не совсем. Аргентина же все-таки.
Добираемся до моря.
Косой прибой. Мальчишки бегают по отмели.
– Ветер тут у нас сильный! – говорит мой провожатый. – Осторожно!
Но ветер обыкновенный, ничего особенного.
– Море сегодня ледяное! В два счета ноги застудишь! – говорит он, едва я снимаю сандалии и иду к воде. – Долго по воде не ходи! Увидишь устрицу – хватай и назад, понял?
Но вода, по нашим меркам, почти что теплая. Градусов двадцать, не меньше.
Я хожу по отмели.
Никаких устриц нет.
– Мальчишки всё пособирали, – говорит он. – Но вообще сейчас устриц меньше, чем раньше. Раньше, бывало – ого-го! А сейчас – у-у-у. Смех один.
Я выхожу из воды на песок, обтираю ноги сухими водорослями.
Какой-то старик, примостившись за обломком скалы, лопает устриц. Вокруг него стоят кружком мальчишки и кричат: «Дяденька, угости устричкой! Дяденька, угости устричкой!» – и хохочут.
Подхожу ближе. Вижу, что это никакие не устрицы. Старик берет пустые раковины, кладет туда кусочки курятины – курятину он зубами отрывает от вареной курицы – кладет, значит, курятину в раковину, припечатывает пальцем и начинает есть, понарошку прихлюпывая и причмокивая.
Мальчишки смеются.
– Это старый рыбак или дачник? – спрашиваю я провожатого.
– Ах, какая разница! – вздыхает он. – Самообман! Кругом сплошной самообман!
Вдруг захотелось написать роман о русской литературной эмиграции.
Как они мыкались в Праге, Белграде, Париже.
Снимали мансарды. Искали работу. Были таксистами, официантами, наборщиками, а то даже уборщиками.
Впрочем, кому-то повезло. У кого-то был давно купленный домик в маленьком городе, в Бретани. Кого-то издавали на европейских языках еще до революции. Кто-то сумел завоевать Париж – хотя бы эмигрантский.
Была даже газета. Был журнал, и не один!
Клубы, кружки, салоны, объединения, размежевания, сплетни, зависть, клевета, суды чести, возгласы «я не подаю руки подлецам!».
Романы, женитьбы, измены, разводы, возвращения.
Взаимные обвинения в сотрудничестве с русской разведкой…
Ну, а кто-то так никуда и не пробился.
Чердак, кабак, отчаяние, гибель.
