«Сашин новый муж, – шепнули мне. – Ее студент, он на третьем курсе ***кого училища, она там ведет мастерскую».
Прошло двадцать пять, примерно, лет, и я снова оказался в тех же гостях.
Раздался звонок в дверь. Кто-то отворил.
«Саша с мужем!» – сказала хозяйка, выглянув в коридор.
Они вошли.
Она – точно такая же, стройная и элегантная, очаровательная, великолепная в свои почти семьдесят лет. Ну, разве чуть-чуть морщинок прибавилось. Но – ясные зеленые глаза, белозубая улыбка, свежее и сильное рукопожатие.
А рядом с ней – лысый с седыми усами старик. Просторный твидовый пиджак, широкие
«Она вампир, – шепнул я хозяйке. – Даже страшно».
«Сашенька? Что такое?»
«Посмотри на ее мужа. Ему же сорок семь самое большее».
«Кому сорок семь? – изумилась хозяйка и тут же поняла: – Ах, господи боже ты мой. Ну что ты! Того мальчика она через два года прогнала. И снова сошлась с прежним мужем».
«А перстень?» – я все-таки не верил.
«Это ее перстень, – сказала хозяйка. – Вернее, ее отца, Петра Сергеевича N».
«Точно?»
«Точно, точно. Я тебе покажу фото в книге, сам увидишь».
Нестор Липовецки умер через пять дней после того, как о его смерти написали газеты. Точнее, через пять дней после статей в аргентинских газетах и через три – после того, как с некоторой оглядкой и паузой об этом сообщили здешние «Меркурио» и «Диарио».
Все было очень запутано.
В одних газетах писали, что он просил разрешения вернуться на родину, ибо стар и страдает от ностальгии. Цитировали покаянные фразы и удивлялись, что он способен так унижаться. В других газетах публиковали его тайные записки: что он вернется сам и наведет порядок. Изумлялись, что он совсем уже потерял чувство реальности.
Но через пять дней он все-таки умер, и об этом сообщили сначала здешние «Диарио» и «Меркурио», а потом уже аргентинские газеты. Пока без комментариев. Потому что полицейские коммюнике были весьма туманны и запутаны – как и вся жизнь покойного Липовецки.
– Он обнищал, – сказал адвокат Мануэль Дюран. – Нищета – причина депрессии. Депрессия – причина самоубийства.
– Расскажи это рабочему классу! Или индейцам! – возмутился Игнасио Кава, детектив на пенсии. – Расскажи им, что человек, у которого особняк на Коста де Луна, – что он
Они сидели за столиком уличного кафе. Был полдень. Площадь была пуста. Монах открыл дверь маленькой часовни, что-то там сделал – наверное, зажег лампадки – и вышел.
По площади проехал грузовик с солдатами.
Снова стало тихо.
– Пишут: застрелился, – сказал адвокат Дюран, разглаживая газету. – В голову. В правый висок. Но пистолет был в кабинете, а тело нашли в спальне. Бывает. Застрелился в кабинете. Смертельно раненный, побежал в спальню…
– Тогда должна быть кровь на полу и на костюме, – сказал детектив Кава.
– Про следы ничего не пишут. Наоборот. Пишут: никаких следов.
– Может, его несли на руках? Тащили по ковру? Как говорил Эдмон Локар –
– В доме не было ни одного человека.
– Погоди. А кто его нашел в спальне?
– Слуги, – сказал адвокат Дюран. – Вот, слушай: «Повар передал камердинеру завтрак на подносе, камердинер подошел к дверям спальни, слегка толкнул дверь, дверь не поддавалась, он позвал горничную, попросил подержать поднос и стал ломать дверь. В спальне поверх застеленной постели он обнаружил тело своего хозяина».
Детектив Кава зло засмеялся:
– То есть слуги – опять не люди? Возврат в семнадцатый век!
Адвокат Дюран отмахнулся и продолжал:
– Думаю, на самом деле он отравился. А про пулю – для красоты. Говорят, Гитлер тоже отравился, а пулю потом придумали. Честь офицера и все такое.
– Кому нужно спасать честь этого типа? И зачем ему травиться?
– Тоска по родине. Он же писал в Аргентину, ихнему президенту.
– Глупости, – сказал детектив Кава. – Липовецки был наполовину кечуа, они вообще не знают, что такое родина, в нашем смысле. А по отцу он поляк. Полжизни прожил в Польше. Он работал с этим, как его, Хосе Посудски.
– Может быть, Пендарецки? – усомнился адвокат Дюран.
– Пендарецки – это композитор! – сказал детектив Кава. – Мигель Пендарецки, он сочинил великую музыку, марш «Тоска по родине».
– Сколько же ему лет? – засмеялся Дюран.
– Думаю, больше ста, – серьезно ответил Кава. – Сто тридцать самое малое. Поляки живут очень долго.
– А тебе сколько? – спросил Дюран.
