Дорогой Лёва!
Вот моё стихотворение:
Дорогой Лёва!
Что–то я заснуть не могу. Хочется написать тебе об Анне.
Есть люди, за которых мне хочется молиться.
Твоя мама говорит, что у нас каменное сердце. И вот есть люди, которые могут это вылечить.
Первый раз услышала Аннино имя просто так, без отчества.
— Один человек у нас пойдёт к Анне.
Всех учителей в начале практики нам представили по имени и отчеству.
— Маша у нас пойдёт к Анне.
(И все переглянулись.)
Мы ходили по школьным лестницам, и А. С. спрашивала, заглядывая в классы:
— Анну не видели?
Анну никто не видел. Дети её где–то здесь.
Анна мне не понравилась. Выражением лица. Сперва я приняла его за скуку и равнодушие. Только потом нашла верное слово: безнадёжность.
Вся она была какая–то убитая. Безразлично смотрела на меня. Безразлично отвечала на вопросы. В классе сломанные парты. Голые стены. Ни одного цветка.
Меня возмущало, что Анна прямо посреди урока присаживается на парту и напевает. Как она может называть Сашку дураком? И не использует табличек. И работает кое–как! И на всё–то ей наплевать! На класс, на детей, на методику преподавания, на развитие слухового восприятия.
Я сказала:
— Анна — плохой учитель. Я не буду такой, как она.
Три Анниных выражения:
«Дурдом–санаторий “Солнышко”» (это про класс).
«Меньше слов — больше дела» — про мои конспекты уроков.
И — «Урок должен быть как песня».
Постепенно я её поняла. Это был отчаявшийся человек. Человек, опустивший руки.
— Понимаешь, — объясняла она мне, — дали мне класс. Они были совсем никакие. И вот за год я их вытянула до такого уровня, что с ними стало можно работать. Тогда у меня их забрали и дали новых. Те вообще ничего не умели. За месяц я их кое–как привела в чувство. Тогда мне дали Настю с Рустамом. И у меня опустились руки. Если я работаю с классом, я бросаю этих. Работаю с этими — бросаю класс. Раньше я шла в школу как на праздник. Теперь я иду в школу как на каторгу.
Надо сказать, что, даже если исключить Рустама и Настю, Аннин класс — худшие из худших. Тяжелые из самых тяжелых. На нас приходили смотреть.
Анна срывалась, кричала на детей, хватала Рустама за шкирку и кидала под учительский стол.
Но было что–то…
Как Анна подозвала меня к себе во время урока:
— Встань сюда. А теперь посмотри на их глаза. Видишь? С этого момента можешь им ничего не объяснять. Уплыли…
Как она объясняла мне построение уроков. Всегда хвалила. Если я работала плохо, говорила:
«У нас с тобой не получилось», а если мне что–то удавалось — «У тебя получилось».
Как рассказывала про свой прошлый класс. Какие они были умные, всё ловили на лету. Всё, что только можно, они делали с тем, счастливым классом.
Как к ней приходили «речевики», а попросту трудные подростки, слышащие, вечная проблема директора — воры, беспризорники и двоечники, переведённые в школу из массовой под давлением РОНО. Почему–то к Анне они испытывали доверие. Знали, какая она.
— Анна Дмитриевна, можно?
— А вы что не на географии?
— А ну её. Она истеричка какая–то.
Анна усмехалась, потом, опомнившись, вздыхала:
— Вот я не могу понять: как ты можешь называть истеричкой человека, который хочет дать тебе знания? И вообще, валите отсюда! У меня открытый урок. Не мешайте Маше. Ей и так тяжело. Машуля, гони их в шею.
Еще к Анне приходили слабослышащие двенадцатиклассники, мои ровесники. Я их очень боялась и утыкалась в книгу. Они на меня косо посматривали и что–то обсуждали жестами. А Анну любили. И она их.
