То, что Рязань сожгли в лето 1218 года, понятно всем, но никому не ясно, кто именно это сделал. Хотя, судя по приписке суздальской летописи о князе Ярославе, создается впечатление, что нет дыма без огня и это именно он организовал набег на южного соседа. Скорее же всего, рати было две, причем первую из них, отвлекающую, действительно вел Гремислав и ее разбили под Ожском, а вот вторая, основная, ведомая лично князем Ярославом или его воеводами, в это время взяла Рязань «на копье», то есть штурмом.
Это объясняет и непонятное отсутствие дружины в столице, и то обстоятельство, что какой-то Ожск устоял перед набегом, а Рязань была взята. Миролюбивый Константин, воротясь из-под Пронска, принялся заново отстраивать город.
…Большая мудрость сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духа ему, как шпоры придают дух коню…
Отец Николай появился в гриднице буквально через несколько минут, после того как Константин уселся за свою вечернюю трапезу.
– Что, уже всех похоронил? – флегматично осведомился князь.
Священник вместо ответа, не дожидаясь особого приглашения, бесцеремонно уселся на противоположную от князя лавку и преспокойно взял с блюда моченое яблоко. Некоторое время он сосредоточенно вертел его в руках, никак не решаясь надкусить, а затем бодрым голосом прервал воцарившуюся было в трапезной тишину:
– Ничего. Рано или поздно, но мы и эту беду одолеем.
– Верю. Обязательно одолеем, – вяло откликнулся Константин.
– Как бы там ни было, а в грех уныния впадать негоже, – решительно заявил священник. – Стыдись, сын мой. Ты же князь, на тебя люди смотрят, а ты веру утратил. И если бы в себя одного – полбеды, а то и в Бога. Неужто ты думаешь, что он оставит нас в беде?
– Хотелось бы верить, – вздохнул Константин. – Но только боюсь, что у него таких миров, как ты и говорил на одной проповеди, слишком много, за каждым не уследишь.
– Не кощунствуй, – строго предупредил священник. – Он всевидящ и всемогущ.
– Но еще больше боюсь, – продолжил Константин задумчиво, даже не обратив внимания на замечание, сделанное отцом Николаем. – Что он вообще махнул рукой и на Русь, и на весь этот мир.
– Да что ж ты такое говоришь?! – в ужасе отшатнулся от таких слов священник. – Как у тебя язык только повернулся?! Господь есть любовь и добро!
– А что, – заупрямился Константин. – Ты хочешь сказать, что когда он весь род людской утопил, как слепых котят, сделав вывод, что помет бракованный, – это был акт гуманизма?
– А Ной с семейством?! К тому же это было сказано в Библии, кою, как тебе известно, писали все-таки люди. Что до меня, то я не верю в такую его жестокость. – Он истово перекрестился. – Не мог он так поступить, ибо Бог есть – паки и паки повторюсь – любовь, мудрость и истина. На том стою и в то свято верую. Да и за что же так весь род людской изводить безжалостно? За какой такой великий грех? Учение сына его, Иисуса Христа, мы приняли. Да, не получается у многих заповеди его исполнять, но ведь стараемся, пытаемся, а некоторые и вовсе почти к идеалу приблизились.
– Это единицы, – поправил Константин. – А в основном… Да что там говорить. Мы ж его дважды распяли. Первый раз – тело, а потом – душу, то есть учение. Сдается мне, что ныне в церквях совершенно иное проповедуют, порой и вовсе противоположное тому, что он завещал. Ты только не сердись, отче, если я чего-то не так ляпну. Устал сильно, – примирительно положил он руку на плечо отца Николая. – Тебя я лично очень уважаю. Даже преклоняюсь перед тобой. Мне, ты сам знаешь, лицемерить ни к чему. Поверь, что я все это искренно говорю и готов повторить где угодно. Ты – человек редчайшей души. Такие, как ты, один из миллиона рождается.
– Ну это уж ты загнул, сын мой, – смущенно пробурчал отец Николай.
Константин продолжил:
– У тебя все помыслы – только на добро. Коли рай и впрямь есть – то ты в него кандидат номер один из всех сейчас живущих.
