– Ты это о чем? – не понял Константин. – И вообще, я что-то вас никак не пойму: вы рады тому, что все кончилось, или нет?
– То, что испытание, ниспосланное Господом, завершилось, – конечно же рады, – степенно ответил отец Николай. – Но пока жив человек – они не окончатся. Уйдут одни – грядут им на смену новые. И как знать, возможно, и сейчас пред нами тоже испытание.
– Это какое? – вновь не понял Константин.
– Испытание выбором, – пояснил священник. – Какой путь изберем, ибо ныне пред нами две дороги открыты. В нашей воле любую из них избрать. А Господь лишь зрит безмолвно – на какую из них мы встанем, по какой пойдем.
– И какая же вторая?
– Здесь остаться, – кратко ответствовал отец Николай. – Сей путь более труден, – тут он поморщился от нестерпимой тянущей боли, внезапно вспыхнувшей в обеих руках, но, заметив встревожившееся лицо Константина, виновато улыбаясь, пояснил: – То от сырости утренней с реки. Пройдет сейчас. А что касаемо пути сего, то хоть он и тернист безмерно, да нива благодатна. Сколь семян добра и любви в души невинные посеять можно. К тому ж получается, что я, шагнув туда, добровольно сан священнический вдругорядь с себя сложу. Негоже сие как-то. Опять же тщусь мыслью, что прихожан в скорбные часы утраты своих близких сумею хоть немного утешить словом Божьим.
– Та-а-ак, – озадаченно протянул Константин, не зная, что сказать и как возразить, и повернулся к Вячеславу: – А ты что мне поведаешь?
– Видишь ли, княже, – начал смущенно тот, но был тут же перебит:
– Пора уж забыть про это обращение. Через пару минут я вновь обычным учителем истории стану – Константином Владимировичем Орешкиным. И все. Превращусь… – он прищурил один глаз, быстро пытаясь найти в памяти нужное слово, и, вспомнив его, продолжил с улыбкой, – в шпака обычного.
– Ну, это тебе можно забыть, – не принял его веселого тона Вячеслав. – А нам – мне, во всяком случае, – рановато. Дело в том, что мамочка с самого детства всегда настаивала, чтобы я на тарелке ничего не оставлял. Очень она у меня мудрая. Кашку доедать за собой надо, а дела доделывать. Ты мне в лодке чего орал, когда мы к Рязани подплывали, в чем винил? – прищурился он.
– Ну, чего сгоряча не скажешь, – смущенно произнес Константин.
– Ты-то сгоряча, а я всерьез их принял. Да и прав ты был. В первую очередь моя это вина. Мне ее и исправлять. Покойников к жизни я, разумеется, вернуть не смогу, но кое в чем помочь людям сумею. Да и других дел здесь столько осталось, что за всю жизнь не расхлебать. Опять же зама у меня нет достойного. Кому я все доверю? Один раз ненадолго отлучился, и вон до сих пор головешки дымят на тризне братской. Нет уж, хватит с меня. Так что я останусь, пожалуй.
– И доблестных вооруженных сил не жалко? – осведомился Константин. – Они ж без тебя пропадут. Внутренние войска в первую очередь. Присяга опять же.
– А я от присяги не отступал, – отрицательно покачал головой Вячеслав. – Как служил Руси, так и буду. Причем с тем же званием. Только там я ротным назывался, а здесь – воеводой, вот и вся разница. К тому же мне
– У него в деревеньке смерды на то имеются, – возразил Константин.
– Имеются, – не стал спорить с ним Вячеслав. – Но даже если бы их не было – у него и в мыслях не возникло бы своих воинов припахать. А самое главное, что для него, да и для всей дружины война – это работа, а перемирие – типа отпуска. А у наших генералов, да и у всей армии, война почему-то вроде экстремальной ситуации стала, а основная работа – в мирное время. Потому и бумажками ненужными друг друга заваливают, потому и офицера обматерить, не говоря уж о солдате, для них раз плюнуть…
– А критика-то вся эта к чему? – осведомился Константин.
– Да к тому, что если я здесь хоть что-то хорошее сделаю, то там, глядишь, плохого поубавится. Опять же престиж, – улыбнулся он. – Здесь именно мне, как воину, уважение в первую очередь оказывают, а не какому-нибудь Дубинскому, Осинскому или Индюшинскому, вся заслуга которых – самое обычное воровство, только в особо крупных размерах. И потом, каждый настоящий военный всегда карьерист. В хорошем смысле этого слова, разумеется. А ты мне сейчас предлагаешь добровольно сложить с себя пост министра обороны и поменять свои маршальские погоны на капитанские. Какой же дурак на такой размен согласится?
– А прохожие в Рязани, которые вслед плюются?
