Приключилось с ним это давным-давно, в глубоком детстве, когда босоногий шестилетний мальчик заигрался в прятки с друзьями и, в очередной раз удачно схоронившись, так и уснул возле одинокой березки, растущей, как и эта, на опушке леса близ их деревни. До сих пор так и не определился он с выводом – то ли во сне он все увидел, то ли и впрямь спустилась к нему с березовых ветвей совершенно нагая красивая девушка с длинными распущенными волосами, ниспадающими до самых ягодиц и отливающими зеленью майской травы.
Зато он хорошо помнил, с какой тревогой расспрашивала его бабка, после того как он, уже под вечер, рассказал ей о своем загадочном сне, что делала девушка, что говорила и не касалась ли его своей рукой. Узнав же, что она улыбнулась, глядя на босоного мальчишку, и ласково погладила его по голове, старуха еще больше расстроилась.
В тот же вечер наварила она в горшках целую кучу корешков, долго шептала что-то над ними, а затем чуть ли не до утра читала странные, никогда ранее не слыханные Любимом молитвы, жгла, не жалея, перед иконами дорогие восковые свечи и время от времени сбрызгивала мальчика наговорной водой.
Уже ближе к рассвету, после того как запас свечей, молитв и воды исчерпался, она пришла к выводу, что всего этого мало, и принялась будить старого Зихно, дабы он срубил зловредную березу под самый корень.
Она уж было и сама собралась идти вместе с ним, чтобы даже место это накрепко заговорить, но тут в дело вмешался Любим. Уж очень жалко ему стало несчастную девушку, чье единственное жилище собрались порушить испуганные люди. От жалости он и придумал, что будто бы говорила она ему о том, что желает ему, Любиму, жить долго и счастливо и что не будет ему никаких хворей и болезней, пока продолжает расти эта береза. Бабка долго сопела, погруженная в тяжкие раздумья, после чего сокрушенно махнула рукой и оставила несчастное дерево в покое.
Приглядевшись же к внучку, который и впрямь рос на удивление здоровым и недоступным даже маломальской простуде, бабка и вовсе сменила гнев на милость и каждый год, ранней весной, повадилась привязывать на ветку то тоненькую цветочную ленту, то просто чистый обрывок старенькой одежи. И даже ежели год неурожайный приходился, то она, виновато вздыхая, навязывала шнурок или обрывок конопляной веревки, предварительно выкрашенной ею в луковой шелухе или ореховом отваре.
Не раз после того порывался Любим рассказать бабке о своем невинном обмане, да все как-то не решался, а спустя годы и вовсе махнул на это рукой. Но лишь один раз, в тот самый день, когда бабка читала наговоры, упомянула она имя таинственной обитательницы, живущей в березовых ветвях. Оно сейчас и всплыло в памяти Любима.
Как нельзя лучше имя это соответствовало звонкому девчоночьему голосу таинственной незнакомки, и потому ратник без колебаний отчетливо произнес его, уверенный, что он прав:
– Ты берегиня.
– Ой, – испугался голос. – И как мне теперь с гостинцем быть? Я ж уверена была, что не догадаешься ты.
– Ты лучше о себе расскажи, – снисходительно отмахнулся ратник. – А подарок ладно, не надо мне его.
– А что рассказать? Живу я тут, и все.
– Так вроде бы ты зимой спать должна.
– Должна, – вздохнула берегиня и пожаловалась: – Мать Мокошь оставила приглядеть тут за вами как следует. А опосля битвы кому дорожку в светлый ирий[95] указать, а кого просто добрым словом в смертный час утешить.
– Выходит, коль битвы не было, то ты здесь попусту бдила, – посочувствовал ей Любим и поинтересовался: – Ну а сейчас-то чего не спишь? Теперь-то уж, поди, можно?
– А теперь время неурочное, – пожаловалась берегиня. – Холодно, сыро. Я привыкла, чтобы лесавки мне колыбельные пели, убаюкивали. А ныне они сами давно спят. Вот я и мыкаюсь, будто жду неведомо чего.
– А может, я тебе заместо них спою, – неожиданно для себя предложил ратник.
– А ты умеешь? – полюбопытствовал голос.
– Ну-у, – замялся Любим. – Мне бабка много хороших песенок в детстве пела. Кои в памяти остались, те и спою.
– А лесавки мне еще и листвой шелестели. Тихонько так, ласково, – вздохнула берегиня.
– Ну, это тоже не беда, – улыбнулся Любим. – Вон ее сколько возле тебя навалено. Буду петь, а руками листву ворошить.
– Ой, как здорово, – зашевелились радостно ветви березы. – Тогда я точно засну. Только погоди малость. Я же подарок тебе обещала.
– Да ладно тебе, – отмахнулся досадливо Любим.
Ну, в самом деле, что уж такого несказанно дорогого может подарить пусть милая, пусть стройная и красивая, но всего-навсего березка. Да и, честно говоря, чуточку страшновато было. Она ж отдариваться по своему разумению будет, а годится ли это человеку – вряд ли задумается. Вот и может так выйти, что подарок этот настолько чудным и странным окажется, что хоть стой – хоть падай.
Отказаться же от него – берегиню обидишь. Возьмет со зла да накажет как-нибудь. А наказание, в отличие от подарка, точно плохим окажется. Однако берегиня не унималась, перечисляя все свои возможности и сетуя на то, что из-за холодного времени года все они оказались весьма ограничены.
