Судя по туманным отголоскам летописных источников, именно осенью 6725 года (1217 год от Рождества Христова) началось зарождение русского пешего строя — монолитного и непобедимого впоследствии, неуязвимого и страшного для любого врага. Прототипом его была легендарная фаланга Александра Македонского.
К сожалению, переводы трудов древних греков, где подробно повествуется об устройстве войска знаменитого воителя Древней Эллады, до нас не дошли, так что остается лишь гадать, какие авторы были использованы при ее создании. Однако факт, что они в то время существовали на Руси и были переведены на славянский, не подлежит никаким сомнениям. Просто так, на голом месте, при всем уважении к талантливым воеводам и полководческому гению князя Константина, они никогда не сумели бы создать ничего подобного.
Зато творческое переосмысление и блестящее применение воинского искусства древних греков на практике — это уже целиком заслуга полководцев рязанской земли…
Если обладаешь волей к состраданию, то это лишь шаг к тому, чтобы возобладать и волей к жестокости, — именно в качестве как права, так и долга.
— Да ты уже вроде все обсказал, — тихо молвил Ингварь. — И как под самими Исадами было, и что далее с тобой приключилось.
— Иными словами, веры у тебя моим словам нет, — нахмурился Константин.
— Сам посуди, — уклончиво отозвался его собеседник. — О ту зиму, кою ты гостил у моего отца, невинно убиенного ныне, — сделав упор на трех последних словах, гость Константина перекрестился и продолжил, — ты тоже много чего рек. Тогда я и впрямь поверил, что от всего сердца слова твои идут. И про то, что которы[45] и при наши надлежит уладить, и что сам князь Глеб пуще всего о том же печется, и… Да что там о пустом, — досадливо махнул рукой он. — Получилось же вовсе не так, как тобой было обещано. Скорее обратное. А ведь отец поверил… — Ингварь скрипнул зубами, но после недолгой паузы нехотя произнес: — Опосля батюшка совет со мной держал, ехати ему али нет. Я ж, дурень, сказал, что будь моя воля, то тотчас свое согласие на такую встречу дал. Как знать, кабы не мои слова, то, может… — Он, не договорив, умолк.
— Я понимаю тебя, — вздохнул Константин. — Тяжко все сие вновь и вновь в памяти крутить. Оставь. Тех, кто ушел на небо, уже не вернуть, и не о них ныне речь. Ты — князь, а значит, тебе в первую голову надо беспокоиться о живых.
— А я даже не смог его в последний путь проводить, — никак не мог отойти от тягостных воспоминаний Ингварь.
— Хочешь, нынче же выедем в Рязань? Туда да назад — за седмицу обернемся, коль подольше погостить не захочешь.
— В порубе, — саркастически добавил Ингварь.
— Ну зачем ты так? Княжеское слово — золотое слово. Оно должно быть крепче булата и цениться дороже золота, — с укоризной отозвался на язвительную поправку Ингваря Константин.
— И это ты тож в ту зиму нам рек, — не унимался тот. — Вышло же…
— То не по моей воле вышло. То князь Глеб так восхотел. За это сатана и забрал его к себе в ад.
— И опять скажу: ты в плетении словес умудрен вельми. Я в оном пред тобой, аки кулик пред орлом. Но от слова мед во рту у меня слаще не будет. Ныне тебе надлежит еще чем-то слова свои баские закрепить, дабы вера им была. Иначе… — Ингварь беспомощно развел руками, красноречиво показывая, что, мол, и рад бы я тебе поверить, да не могу.
— А то, что я, вместо того чтоб навалиться на твою рать всей своей силой да тебя вместе с воеводами полонить, речи веду о прочном мире меж нами — не закрепление моего слова? — начал потихоньку злиться Константин.
