Сома взял ее за руку, потянул за остальными, уже побежавшими дальше. Впервые за все это время Мимара уловила струйку прохладного воздуха, вьющуюся сквозь плотную завесу жара. Ветерок становился все сильнее и сильнее, и вот он уже холодил лицо и взъерошивал волосы, проводил леденящими пальцами по вспотевшей голове. Основание лестницы было засыпано черными каменными обломками, неровными, как кожа. Они с Сомой бежали по ним широкими прыжками, торопясь нагнать остальных. Отряд уже почти скрылся в пасти полузаваленного коридора — откуда пришел порыв сурового ветра.
Ветер трепал сзади волосы и одежду. Равнодушное завывание заглушало все другие звуки. Мимара навалилась на поток встречного ветра, даже привстав на цыпочки. Куртка прилипала к телу, холодная, как мертвая кожа. Мимара оглянулась на огненное озеро и разрушенный амфитеатр, но глаза так щипало от холода, что видны были только темные пятна и тонкие, как нити, всплески красного и золотого.
Коридор шел вниз с небольшим уклоном, и плотный поток воздуха заставлял их сбиваться все теснее. Вскоре они уже шли низко пригнувшись. Сома что-то кричал ей, но его слова сдувались прочь, как пух. Ветер был таким холодным, что обжигал раскрасневшуюся кожу, вгонял гвозди в кости. Потолок опускался все ниже и ниже, и казалось, что вся громада Энаратиола смыкается над ними. Пришлось двигаться на четвереньках, можно сказать, карабкаясь по поверхности бури. Боль и темнота ослепляли.
Потом ветер стих. Мимара и Сома покачнулись вперед, словно выброшенные на берег бурным течением. Из темноты их подхватили руки.
Что-то кричали рты. Во все стороны метались тени.
«Беги! — кричало что-то внутри его. — Сейен, всеблагой и всемилостивый! Надо бежать!»
Но Ахкеймион уселся поудобнее, и тревога его была окрашена больше любопытством, чем паникой. На нем были изысканные одежды придворного; воздух смягчал аромат. Жасмин. Корица и мускус.
Над ним нависали низкие потолки Флигеля — унылая архитектура вертикалей и горизонталей, эпоха, еще не знающая арок. Он улыбнулся своему верховному королю, сидевшему напротив него за партией в бенджуку, потом посмотрел вниз на маленького мальчика, который оперся о его колени: Нау-Кайюти держал позолоченный футляр со свитками, слишком тяжелый для его нежных ручонок. Отец и сын засмеялись, когда он взвесил в руках золотую трубу.
Крики умирающих царапали камень… но где-то не здесь, а в другом месте.
— Папа, это что? — спросил у отца юный принц.
— Это карта, Кайу. Карта одного укрепленного места. Потайного.
— Ишуаль, — сказал Сесватха, свободной рукой потрепав волосы мальчугана.
— Обожаю карты! Можно посмотреть? Ну пожалуйста! А что такое Ишуаль?
— Иди сюда… — сказал Кельмомас, и его улыбка была угрюмой и снисходительной одновременно — улыбка отца, который непременно хочет закалить душу сына, приучить его к жестокости мира. Мальчик послушно бросился обратно к отцу. Ахкеймион разглядывал золотую лозу, вьющуюся по всей длине футляра, на обоих концах которого концентрическими кругами были выбиты умерские письмена. Футляр казался необъяснимо тяжелым — даже задрожали запястья.
— Кайу, — говорил тем временем Кельмомас, — король всегда находится перед своим народом. Король едет впереди. Поэтому он в любой момент должен быть ко всему готов. Ибо будущее вечно будет его врагом. Кондийские налетчики на наших восточных границах. Наемные убийцы в посольстве Шира. Шранки. Чума… Бедствия поджидают всех нас, даже тебя, мой сын.
— Кто-то обращается к астрологам, прорицателям, лжепророкам любых обличий. К низким людям, подлым людям, которые обменивают на золото слова, приносящие утешение. Я же верю в камень, в железо, кровь и скрытность — скрытность прежде всего! — поскольку они помогают во все времена. Всегда! День, когда будущим начнут править слова, станет днем, когда заговорят мертвые.
Он повернулся к Сесватхе. Волчья голова, вплетенная в его бороду, сверкнула в хмуром свете.
— Вот почему, друг мой, я построил Ишуаль. Для Куниюрии. Для Дома Анасуримбор. Это наш последний оплот против катастрофы… Против самого мрачного будущего.
Ахкеймион поставил футляр перед собой на стол, как будто приз в игре, заслонив доску для бенджуки с выставленными на ней фигурами. Размышляя о надписи, выполненной старинным письмом, он поднял голову и встретился глазами с задумчивым взглядом своего вождя. Надпись гласила: «Горе тебе, если найдешь меня сломанным».
— Что означает эта надпись?
— Сохрани его, друг мой. Пусть он станет самой сокровенной твоей тайной.
— Я хотел спросить про эти твои сны… Ты должен рассказать мне еще!
Годы лежали над ними как скала, века, спрессованные в камень, надежда, задыхающаяся под напластованиями поколений. Сражались и кричали чужеземцы… В каких-то катакомбах.
«Подравняться! Все на линию!»
— Сохрани его, — сказал Анасуримбор Кельмомас. — Спрячь в Сокровищнице.
Ветер звучал музыкой. Свист искажался, превращаясь в нестройный призыв, песнь, исполняемую под аккомпанемент раздувающихся лохмотьев.
